В доме семьи Свешниковых наступил период странного напряжения. Между его двумя неофициальными хозяевами – домовым Пафнутием и рыжим котом Тимофеем – пробежала чёрная кошка. Вернее, пробежала обычная серая мышь, которую Тимофей ловко поймал, но не съел, а принёс и положил на самое почётное место – на тёплую лежанку Пафнутия на печи. Это был не подарок. Это была демонстрация. Мол, смотри, старик, кто здесь главный охотник.
Пафнутий, вернувшись с ночного обхода, увидел этот «подарок» и пришёл в тихую ярость. Не из-за мыши. Из-за принципа. Кот нарушил негласное правило: печь – священная нейтральная территория. Здесь не охотятся, не едят, не оставляют трофеев. Здесь только греются и философствуют.
Он убрал мышь (выкинув её в щель под пол с негодованием) и решил проучить наглеца. Он начал пугать.
Не страшно. По-домовьи. Когда Тимофей, сладко потягиваясь, устраивался на своём любимом стуле, Пафнутий легонько дёргал его за хвост невидимой рукой. Кот вскакивал, озирался – никого. Садился – и снова лёгкий тычок в бок. Или вдруг с полки прямо перед котом падала одна-единственная пуговица – ровно в тот момент, когда он закрывал глаза.
Тимофей, кот с самоуважением, сначала просто шипел в пространство. Потом стал нервно подёргивать ухом. Потом его рыжая шерсть начала вставать дыбом без видимой причины. Он понимал, что это Пафнутий. И это его бесило ещё больше, потому что вступить в открытый бой с невидимкой невозможно.
И тогда кот решил ответить. Не силой, а искусством. Граффити.
Дождавшись, когда Пафнутий отлучится в подпол проверить запасы, Тимофей запрыгнул на печь. Он долго и тщательно вылизывал лапу, будто готовя кисть. Потом, с невозмутимым видом художника, стал водить мокрой лапой по тёплому, чуть запылённому кирпичу боковины печи. Он выводил что-то. Аккуратно. С чувством.
Когда Пафнутий вернулся и взглянул на своё место, он замер. На кирпиче, там, где обычно отпечатывалась его спина, теперь ясно читались следы от четырёх влажных лап, складывающиеся в… буквы. Нечеткие, корявые, но узнаваемые. Кот вывел: ДОМОВОЙ ДУРАК.
Пафнутий остолбенел. Его, векового хранителя, мудрого стратега, назвали дураком. И не просто назвали – написали. На его же территории! Это была неслыханная дерзость. Оскорбление, нанесённое мокрой кошачьей лапой, жгло сильнее любого пламени.
Весь день в доме стояла ледяная тишина. Пафнутий не устраивал скрипов. Тимофей не мурлыкал. Они игнорировали друг друга, наполняя пространство таким густым молчаливым презрением, что хозяйка, Анна Петровна, даже заметила: «Что-то сегодня в доме тихо, как перед грозой».
Но к вечеру случилось две вещи. Во -первых, на дворе ударил настоящий мороз, и печь стала не просто желательным, а жизненно необходимым объектом. Во-вторых, и Пафнутий, и Тимофей порядком устали от войны. Быть вечно настороже – тяжело. Таить обиду – энергозатратно.
Пафнутий первым капитулировал. Не словом, а делом. Он незаметно подвинул на печи старый валенок, создав на нём особенно уютную, тёплую вмятину – явный знак примирения.
Тимофей, после долгих раздумий, прыгнул на печь. Он не стал занимать валенок. Он лёг рядышком, на своём привычном месте, спиной к той самой надписи. И начал громко, демонстративно мурлыкать. Это был кошачий аналог белого флага.
Пафнутий, сидя в своём углу за печкой, слушал это мурлыканье. И его обида, огромная и колючая, начала понемногу сжиматься, превращаясь в нечто маленькое и даже немного смешное. «Дурак»… Да, возможно, он и погорячился. Кот – тоже.
Он выбрался из своего угла и улёгся на своё место на печи, аккуратно стерев своим боком ту самую влажную надпись. Теперь на кирпиче был просто тёплый, гладкий участок.
Тимофей, не открывая глаз, перестал мурлыкать на секунду, потом снова завёл, но уже тише, мягче.
Так они и лежали на печке. Два старых, ворчливых существа, которые только что готовы были разорвать друг друга на невидимые и видимые части. Рыжий кот и седой домовой. Разные, но одинаково любящие это тёплое место и этот дом.
А наутро хозяйка, подходя к печи, удивилась: «И кто это тут лапой на пыли рисовал? Следы какие-то». И смахнула их тряпкой, не подозревая, что стёрла следы не детской шалости, а целой великой войны, которая закончилась прочным, тёплым и немного сонным миром.