— Марина очень хотела, понимаешь? У неё дочка в этом году музыкалку заканчивает, им для общего развития полезно, — Роман произнёс это так буднично, будто сообщил о покупке батона хлеба.
Я медленно сняла резиновые перчатки. Латекс противно пискнул, прощаясь с кожей. В лаборатории пахло агаром, стерильностью и чем-то неуловимо кислым — так всегда пахнет в конце долгого дня, когда кондиционеры уже не справляются с жарой Оренбурга. За окном плавился асфальт улицы Чкалова, а внутри меня что-то тихо, со звоном осыпалось.
— Ты отдал наши билеты? — я переспросила, глядя на чашку Петри, где в идеальном порядке разрастались колонии стафилококка. Золотистые, красивые, смертельно опасные, если не знать, как с ними обращаться. — Ты отдал билеты на «Метель», которые я ловила на сайте два месяца? Те самые, в четвёртый ряд партера?
— Ну чего ты заводишься, Инн? — Роман в трубке вздохнул. Я прямо видела, как он сейчас поправляет воротник своей идеально выглаженной рубашки. Не глядя в зеркало, просто по привычке. — Марина — вдова, ей тяжело. Она на работе за всех пашет, а тут такая возможность. Ты же у меня добрая. Мы ещё сходим.
— Мы не сходим, Рома. Это были гастроли Малого театра. Они уезжают завтра.
Я начала медленно вытирать руки о халат. Кожа на пальцах была сморщенной после перчаток. (Конечно, я была добрая. Всю жизнь я была «понимающей».) Внутри всё выгорело дотла, осталась только сухая, колкая пустота.
— Слушай, ну не будь ты эгоисткой, — голос мужа стал жестче. Это был его любимый прием: если он совершил глупость, виноватой должна была стать я. — Театр — это просто стулья и декорации. А человеческие отношения важнее. Я ей уже пообещал. Она их распечатала, они с дочкой уже, наверное, платье выбирают. Не порть людям праздник своей мелочностью.
Я молчала. Я смотрела на металлический зажим для волос, который лежал на моем рабочем столе. Он был старым, с облупившейся краской, но держал крепко. Роман всегда говорил, что мне нужно купить что-то более статусное, «женственное». А мне нравился этот зажим. Он был надёжным.
— Инна? Ты тут? Давай, завязывай с обидами. Купи себе по дороге что-нибудь вкусное, я вечером пораньше приду, кино посмотрим. Пока.
Он отключился. Я положила телефон на кафельную поверхность стола. В лаборатории снова стало тихо, только гудел вытяжной шкаф. Я подошла к раковине, открыла холодную воду и долго держала под ней руки. Пальцы онемели.
В Оренбурге лето наступает внезапно, наваливается пыльными бурями и жарой, от которой не спасают даже толстые стены нашего сталинского дома. Мы жили с Романом двенадцать лет. И все двенадцать лет он был «героем». Не для меня — для окружающих. Он мог отдать наш общий ужин соседу, у которого «заболела кошка», или одолжить крупную сумму моему брату, зная, что тот никогда не вернет, просто чтобы прослыть великодушным меценатом.
— Знаешь, что в тебе самое ценное? — сказал он мне как-то на третьем году жизни. (Я тогда кивнула, ожидая услышать про ум или красоту). — Твоё умение жертвовать малым ради большого дела.
Тогда я приняла это за комплимент. Сегодня я поняла, что «малым» всегда была я и мои желания. Мои билеты. Мои выходные. Моё время.
Я сняла халат, аккуратно повесила его в шкафчик. Переоделась в легкое платье, которое покупала специально для сегодняшнего вечера. Синее, шелковое, оно холодно обволакивало ноги. В зеркале на меня смотрела женщина с аккуратной прической и очень спокойными глазами. Слишком спокойными для той, чьи планы на вечер только что швырнули в мусорное ведро ради «общего развития» дочки вдовы Марины.
Я вышла из СЭС, пошла в сторону остановки. Пыль скрипела на зубах. Я думала о том, как Марина сейчас прикладывает билеты к зеркалу, любуясь штрихкодами. Как она говорит дочке: «Смотри, какой Роман Алексеевич щедрый человек».
Щедрый. За мой счет.
Я села в троллейбус, прижалась лбом к прохладному стеклу. (Хорошо, сказала я себе. Пусть будет щедрый.) Я открыла приложение театра в телефоне. Пальцы действовали сами, уверенно и быстро, как при посеве бактерий в чашку Петри. Заказ номер 8841. Статус: «Оплачено». Внизу — кнопка «Аннулировать билет».
Система предупредила: «Внимание! При аннулировании штрихкод станет недействительным. Возврат средств будет произведен на карту в течение пяти рабочих дней».
Я нажала кнопку. Один раз. Второй.
Экран мигнул. «Билеты аннулированы. Штрихкод заблокирован».
Я убрала телефон в сумку. Внутри было так тихо, что я слышала собственное дыхание. Троллейбус качнулся на повороте, мой металлический зажим для волос сполз на затылок. Я поправила его, затянув пружину до боли.
Теперь мы были квиты. Роман получил свою порцию благодарности от Марины, Марина получила надежду, а я получила свои деньги обратно на карту. Справедливость — это ведь тоже вид микробиологии. Нужно просто вовремя заметить вирус и нейтрализовать его.
Домой я не торопилась. Я вышла на Советской, прошла мимо памятника Чкалову и спустилась к Уралу. Река была мелкой, усталой, как и я сама. Вечерний воздух Оренбурга наконец-то стал мягким, пахло тополями и немножко речной тиной. Я шла по набережной и вспоминала, как мы начинали.
Роман всегда был таким — широким жестом открывал двери перед незнакомцами, пока я спотыкалась о порог с тяжелыми сумками. На свадьбе он подарил своей тетке наш конверт с «путешественными» деньгами, потому что «у неё крыша на даче протекла, Инночка, нам ли быть в печали?». Я тогда промолчала. Потом был мой день рождения, когда он привел в ресторан своих коллег, которых я видела первый раз в жизни. Он платил за всех, сиял, как начищенный самовар, а я сидела на краю стула и считала минуты до конца этого «праздника».
Он любил не людей. Он любил свое отражение в их восхищенных глазах.
Я остановилась у парапета. На той стороне реки уже зажигались огни. Где-то там, в центре, в здании театра, сейчас начиналась суета. Зрители проходили через рамки металлоискателей, дамы поправляли шарфики, мужчины выключали телефоны. Марина и её дочка, наверное, уже стояли у входа. Марина, в своем лучшем платье, протягивала контролеру распечатку.
Я представила этот момент во всех деталях. Контролер берет лист. Подносит сканер. Раздается противный, короткий писк. Красный свет.
— Извините, ваш билет недействителен, — говорит контролер.
— Как недействителен? Это ошибка! Нам подарили! — Марина начинает краснеть. Она не привыкла к публичному позору.
— Система показывает, что заказ аннулирован. Пройдите к кассе.
И они идут к кассе, где им вежливо объясняют, что деньги возвращены владельцу карты. Которым является Савельева И.П. Не Роман Алексеевич.
Я переложила сумку с плеча на плечо. Три раза. (Я не чувствовала раскаяния. Я чувствовала только легкую тошноту, как после долгой работы с токсичными реактивами.) Роман подставил меня, когда отдал билеты без спроса. Я подставила его, когда забрала их обратно. Разница была лишь в том, что он сделал это из «благородства», а я — из чувства самосохранения.
Когда я подошла к нашему дому, окна нашей квартиры на третьем этаже уже горели. Роман был дома. Пораньше, как и обещал. Наверное, уже приготовил какой-нибудь «сюрприз» вроде чая с печеньем, чтобы окончательно загладить свою «маленькую оплошность».
Я поднялась по лестнице. Ступеньки в подъезде были вытерты тысячами ног, краска на перилах облупилась. У нашей двери я замерла. Рука нащупала ключи, но я не спешила их вставлять в замок. Я слушала. В квартире было тихо. Обычно Роман включал телевизор или слушал новости по радио, но сейчас стояла та самая напряженная тишина, которая бывает перед грозой.
Я открыла дверь.
В прихожей горел свет. На тумбочке лежал его телефон — экран постоянно вспыхивал от новых сообщений. Я прошла в комнату. Роман сидел в кресле, глядя прямо перед собой. Он не обернулся на звук моих шагов. На журнальном столике стояла ваза с яблоками. Одно, большое и желтое, лежало на его ладони.
— Инна? — голос его был подозрительно спокойным. — Ты где была?
— Гуляла, — я прошла к шкафу, начала снимать босоножки. Пальцы немного дрожали, но я старалась дышать ровно. — Вечер теплый.
— Марина звонила. Три раза, — Роман медленно повернул голову. Его лицо было бледным, но глаза горели тем самым недобрым огнем, который он обычно приберегал для «нерадивых подчиненных». — Её не пустили в театр, Инна. Сказали, что билеты аннулированы.
Я выпрямилась. Мой зажим для волос окончательно съехал, и прядь упала на лицо. Я убрала её за ухо.
— Да? Странно. Может, сбой в системе?
— Не ври мне, — он встал. Яблоко осталось в его руке. — В кассе сказали, что возврат оформила ты. В личном кабинете. Прямо перед началом спектакля. Ты понимаешь, что ты сделала? Женщина с ребенком стояла в фойе как облитая грязью! Она рыдала в трубку!
— А ты понимаешь, что сделал ты, Рома? — я начала говорить медленно, выделяя каждое слово. — Ты украл мой подарок самой себе. Ты распорядился моими деньгами и моим временем. Марина рыдала? А я? Я не рыдала, когда ты отдал мои билеты?
— Ты — взрослая женщина! — он почти крикнул. — А там ребенок! Ты показала себя мелочной, мстительной стервой. Я думал, мы семья. Я думал, у нас общие ценности.
— Общие ценности — это когда ты уважаешь меня так же, как свою коллегу Марину, — я подошла к нему вплотную. (Он пах дорогим парфюмом и свежим яблоком. Я пахла лабораторией и пылью набережной.) — Ты хотел быть героем за мой счет? Не получилось. В следующий раз покупай билеты на свою зарплату. Или отдавай свои вещи. Отдай свою машину Марине, у неё же дочка, ей нужно «для общего развития» в школу ездить.
Роман замолчал. Его челюсти сжались. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. На самом деле, он просто впервые увидел, что я умею кусаться. Двенадцать лет я была удобной, как старые домашние тапочки. И вдруг тапочки превратились в капкан.
— Ты их опозорила, — тихо сказал он. — Я завтра не смогу ей в глаза смотреть.
— Не смотри. Увольняйся. Или купи ей конфет. Только не забудь спросить, не должна ли я за них заплатить.
Я прошла на кухню. На столе стоял чайник, холодный. Я не стала его включать. Я просто села на табурет и уставилась в окно. Оренбург засыпал, огни фонарей дрожали в горячем воздухе.
Я знала, что это конец. Не из-за билетов. Билеты были просто последней каплей в чашку, которая и так была полна до краев. Весь наш брак был чередой таких вот «билетов», которые Роман раздавал направо и налево, ожидая, что я буду хлопать в ладоши его доброте.
Роман вошел на кухню через пару минут. Он не стал продолжать скандал — это было не в его стиле. Он предпочитал холодную войну и демонстративное страдание.
Он подошел к столу, взял нож. Тот самый, мой любимый кухонный нож с тонким лезвием.
Он сел напротив. Лампа над столом мигнула и загудела — старая проводка в доме давно просила ремонта, но Роман всегда говорил, что «соседям нужнее помощь с ремонтом, а мы и так перебьемся».
Роман положил яблоко на доску. Оно было идеально круглым, без единого пятнышка. Желтое, как то самое золото в чашке Петри.
— Знаешь, — начал он, глядя на нож, а не на меня. — Я ведь правда хотел как лучше. Марина — хороший человек. Она мне помогала с отчетом в прошлом месяце, когда ты была в командировке. Я хотел отблагодарить.
— Отблагодарить можно по-разному, — ответила я. (Я смотрела на его пальцы. У него были длинные, холеные пальцы человека, который никогда не работал в лаборатории с агрессивными средами.) — Можно было купить ей букет. Или подарочную карту. Но ты выбрал мои билеты. Почему, Рома?
Он молчал. Кончик ножа коснулся кожицы яблока.
— Потому что это было проще всего, — я ответила за него. — Потому что я всегда прощала. Ты привык, что я — ресурс. Бесплатный, неисчерпаемый ресурс твоего благородства. Но ресурс закончился.
— Ты всё преувеличиваешь, — он наконец поднял глаза. В них не было раскаяния. Была только усталость и легкое презрение. — Вечно ты из мухи раздуваешь слона. Билеты, деньги... Мы не бедствуем. Я завтра же переведу тебе эту сумму, если она так для тебя важна.
— Сумма не важна, Рома. Важно то, что ты даже сейчас не понимаешь, в чем проблема.
Я встала и подошла к окну. На подоконнике стоял горшок с геранью, которую свекровь подарила нам на новоселье. Герань была чахлой, листья пожелтели от оренбургской жары. Я коснулась листа, и он рассыпался в пыль.
— Мы завтра подаем на развод, — сказала я, не оборачиваясь.
Я ожидала крика. Ожидала, что он начнет швырять посуду или доказывать, что я сошла с ума. Но за спиной была тишина. Только сухой звук: нож вошел в мякоть яблока.
— Из-за билетов? — его голос звучал почти насмешливо. — Ты разрушишь двенадцать лет жизни из-за того, что не сходила на «Метель»? Инна, это смешно. Ты завтра остынешь и сама поймешь, какую глупость сказала.
Я обернулась.
— Я не остыну. Я замерзла уже давно, Рома. Просто сегодня я это заметила.
Я смотрела на него и видела чужого человека. Красивого, уверенного в своей правоте, очень «правильного» мужчину, который никогда не поймет, почему нельзя отдавать чужое. Для него мир был шахматной доской, где он — единственный игрок, а все остальные — фигуры, которые можно передвигать по своему усмотрению. Марина — пешка, которую надо поощрить. Я — ладья, которая должна прикрывать его тылы.
— Я не шучу, — добавила я. — Завтра я соберу вещи. Или ты съедешь к Марине, раз ты так печешься о её душевном состоянии.
Роман не ответил. Он снова опустил взгляд на яблоко.
Я вышла из кухни, прошла в спальню. Достала чемодан из-под кровати. Он был пыльным, мы не ездили в отпуск три года — Роман отдавал деньги в фонд помощи каким-то заповедникам, о которых прочитал в интернете. Я начала складывать вещи. Не все, только самое необходимое. Смена белья, халат, любимые книги. Мой зажим для волос снова упал на ковер. Я подняла его, повертела в руках и положила в карман сумки.
В квартире пахло яблоком. Этот аромат просачивался сквозь щели в дверях, заполнял комнату, становился удушливым.
Я села на кровать и закрыла глаза. (Я не чувствовала себя победительницей. Я чувствовала себя человеком, который только что добровольно сжег собственный дом, чтобы не задохнуться в нем от плесени.) На карте пискнуло уведомление. Пришли деньги за билеты. Четыре тысячи восемьсот рублей.
Цена моего прозрения.
Я услышала, как на кухне скрипнул стул. Потом шаги. Роман прошел в ванную, включил воду. Снова тишина.
Я вышла в коридор. Дверь в кухню была открыта. На столе лежало яблоко. Оно было очищено идеально — одной длинной, спиралевидной лентой. Шкурка лежала рядом, похожая на сброшенную кожу змеи. Само яблоко, белое и сочное, было аккуратно разрезано на две равные половины. Нож лежал рядом, сверкая в свете мигающей лампы.
Роман стоял в дверях ванной, вытирая руки полотенцем. Он смотрел на мой чемодан в прихожей.
— Ты серьезно? — спросил он. В его голосе впервые прорезалась неуверенность.
— Серьезно.
Я взяла сумку. Она была тяжелой, но я знала, что справлюсь. У меня была работа, была моя лаборатория и был мой старый зажим для волос, который умел держать удар.
Я подошла к входной двери. Роман не двинулся с места. Он не пытался меня остановить, не просил прощения. Он просто стоял и смотрел, как я ухожу. Его «благородство» не позволяло ему опуститься до просьб.
Я вышла в подъезд, пахнущий старой штукатуркой и чужими обедами. Спустилась на первый этаж. Ночной Оренбург встретил меня шумом машин и далеким гулом поезда. Я пошла по улице, не оборачиваясь.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Марины. Я открыла его.
«Инна Павловна, вы злая женщина. Роман Алексеевич за вас извинился, но я никогда этого не забуду».
Я удалила сообщение. Я заблокировала её номер.
Потом я заблокировала номер Романа.
Воздух был сухим и горячим. Я шла мимо парка, где на скамейках сидели парочки. Они смеялись, о чем-то спорили. Я думала о том, что где-то там, в моей бывшей квартире, на столе осталось лежать разрезанное яблоко. Оно уже начало темнеть, покрываться ржавыми пятнами, как это всегда бывает с яблоками на воздухе.
Я дошла до гостиницы «Оренбург». Девушка на ресепшене посмотрела на мой чемодан и усталые глаза.
— Вам на одну ночь? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Пока на неделю. А там посмотрим.
Я поднялась в номер. Он был маленьким, стерильным, очень похожим на мою лабораторию. Я положила зажим на тумбочку.
Роман сидел на кухне. Он не включил свет. Он взял одну половинку яблока и откусил. Оно было сладким, но ему казалось, что оно горчит. Он молча начал чистить второе яблоко. Нож двигался плавно, срезая тонкую желтую кожицу.
Он поставил тарелку на стол. Вода в кране продолжала капать.
