Ротвейлер по кличке Норд шел по команде «рядом» так плотно, что его плечо касалось моих коленей. Я чувствовала через плотную ткань камуфляжа его жар и тяжелое дыхание. Работа в сумерках — это всегда про доверие, а не про зрение. Мы закончили занятие в восемь вечера. Я отстегнула поводок, и пес тут же превратился из служебной машины в обычного дурашливого подростка, прыгая за воображаемой бабочкой.
— Хороший мальчик, — сказала я, и мой голос прозвучал как хруст сухих веток. Я не пила воду три часа.
Домой я ехала медленно. Выкса — город небольшой, но светофоры здесь живут своей, крайне неторопливой жизнью. В голове крутился план на завтра: нужно было отснять работу немецкой овчарки для аттестации. Клиент платил хорошие деньги, и ему нужны были не просто фото, а качественные кадры фаз прыжка. Мой «Кэнон» — единственный инструмент, который мог выдать нужную резкость в динамике. Я копила на тушку и объектив два года, подрабатывая передержкой и частными уроками по выходным. Каждая царапина на этой камере была мне знакома, как линии на собственной ладони.
Я зашла в квартиру, не снимая берцев в коридоре — знала, что Денис опять не убрал свои кроссовки, и я просто споткнусь о них в темноте. В гостиной горел торшер. Муж сидел в кресле с планшетом.
— Маргарит, ты пришла? Там на кухне ужин, я подогрел, — бросил он, не поднимая глаз.
Я прошла мимо него к стеллажу. Вторая полка сверху. Там, за плетеным коробом, всегда лежал кофр. Черный, тяжелый, пахнущий дорогой техникой и немного — воском для чистки линз.
Полка была пуста.
Я постояла несколько секунд, просто глядя на ровную пыль, которую не успела протереть утром. В груди не «екало» и земля не «уходила». Просто внутри включился режим «запрет на вход», как у собаки, которой скомандовали «фу».
— Денис, где камера? — спросила я. Мой голос был ровным. Я начала медленно расстегивать липучки на куртке. Одна, вторая. Хруст липучек в тишине казался оглушительным.
Муж кашлянул. Он перевернул планшет экраном вниз. Это был плохой знак. Когда Денис прячет экран, значит, он уже придумал оправдание, но сам в него не верит.
— А, ты про это… Да, Ксюха заезжала днем. Помнишь, они же с Игорем сегодня в Сочи улетают? На неделю. Ну и она увидела кофр. Говорит: «Ой, Рита всё равно целыми днями на площадке, ей некогда, а у нас на телефонах фотки вечно смазанные». В общем, я дал ей. Чего технике пылиться?
Я продолжала смотреть на пустую полку. В голове всплыла та самая царапина на крышке объектива. Я поставила её в прошлом месяце, когда спасала камеру от зубов перевозбужденного терьера.
— Ты дал мою рабочую камеру Оксане? — я повернулась к нему. — Без звонка мне?
— Ну Маргарит, не начинай. Она же сестра. Она обещала аккуратно. Купила сумку специальную даже… Ну, то есть, она её в полотенце завернула и в чемодан положила, между вещей. Там надежно.
Я начала считать. Не до десяти, как учат психологи. Я считала зубы у Норда в памяти. Сорок два. Сорок два белых, острых зуба. Это помогало не сорваться на крик.
— Денис, у меня завтра съемка аттестации. Платная. Человек едет из Навашино. Что я ему скажу? Что твоя сестра захотела пофоткать чак-чак в Сочи на мою профессиональную технику?
— Ой, ну перенесешь, — отмахнулся муж. — Скажешь, заболела. Подумаешь, великое дело — собак фотографировать. Ксюха так просила… Она же два года в отпуске не была. Хочет нормальные карточки на память.
— Эта камера стоит как половина её «Лады», — сказала я тихо. — И она не умеет ей пользоваться. Она собьет настройки, она поцарапает матрицу, она…
— Хватит! — Денис встал. — Вечно ты из-за вещей трясешься. Это просто кусок пластика и стекла. Оксана — родной человек. Вернет она твою игрушку через десять дней. И вообще, я есть хочу. Ты суп будешь?
Я не стала отвечать. Я зашла в ванную и включила холодную воду. Руки мелко дрожали — не от страха, а от избытка адреналина, который некуда было деть. Я смотрела на свое отражение. Маргарита Степановна, лучший кинолог района, женщина, которая может остановить летящего в атаке кане-корсо одним словом. И эта женщина только что позволила какому-то «родному человеку» украсть свой инструмент.
Потому что это была кража. В моем мире, если ты берешь чужое без разрешения хозяина — это кража.
Я вытерла руки жестким полотенцем. Достала телефон. В мессенджере уже висело фото от Оксаны. Размытый самолетный иллюминатор и подпись: «Ритуля, спасибо за фотик! Мы взлетаем! Фоточки будут огонь!».
Я не ответила. Я села на край ванны и начала планировать. Десять дней. Они будут там десять дней.
Денис заглянул в дверь через полчаса.
— Мир? Ладно, извини, надо было спросить. Но уже поздно, они в воздухе. Давай не будем портить вечер.
Я посмотрела на него. Он выглядел таким уверенным в своей правоте. В том, что семейные узы оправдывают любой беспредел.
— Хорошо, — сказала я. (Ничего не было хорошо.) — Давай не будем.
В ту ночь я почти не спала. Я думала о том, что на карте памяти остались снимки с прошлого заказа, которые я не успела скинуть на компьютер. Весь архив за неделю работы. Оксана, конечно, их не заметит. Она просто будет снимать поверх.
Следующие десять дней превратились в марафон терпения. Клиент из Навашино, конечно, был в ярости. Я извинялась так, что во рту стоял металлический привкус унижения. Пришлось вернуть предоплату в двойном размере — профессиональная репутация в Выксе стоит дорого, а слухи расходятся со скоростью лесного пожара.
Денис делал вид, что ничего не произошло. Он даже купил мне коробку конфет — тех самых, с ликером, которые я терпеть не могла. Он всегда их покупал, когда чувствовал за собой «косяк», но не хотел признавать его вслух. Конфеты стояли на кухонном столе, собирая пыль.
Оксана присылала сообщения каждый день.
«Ой, Рит, а как сделать, чтобы задний фон был размытый, а лицо четкое?»
«Тут какая-то кнопка нажалась, всё стало черным, еле исправили!»
«Игорь чуть не уронил его в бассейн, представляешь? Мы так смеялись!»
Я читала это, сжимая телефон так, что белели костяшки. Моя камера в руках женщины, которая путает затвор с кнопкой включения. Мой «кусок пластика», который кормил нашу семью, пока Денис «искал себя» в очередном стартапе по продаже автозапчастей.
Я работала с Нордом в два раза больше. Пес чувствовал мое состояние. Он стал более резким, более чутким. Когда я командовала «фас» на тренировочный рукав, я на секунду представляла на месте этого рукава локоть Оксаны. Глупо. Непрофессионально. Но это помогало не сорваться на мужа.
На восьмой день Оксана написала: «Мы завтра прилетаем! Вечером зайдем, фотки покажем. Там такие кадры! Я даже одну вашу собачью фотку удалила случайно, а то место закончилось, ты же не обидишься?».
Я посмотрела на экран. Собачью фотку. Одну.
Там была серия снимков старого лабрадора, который умер через два дня после той съемки. Это были последние кадры для его хозяев — пожилой пары, которая души в нем не чаяла.
Я положила телефон на стол. Экран погас.
— Завтра приедут, — сказала я Денису. Он в этот момент жевал бутерброд с докторской колбасой.
— О, отлично! Расскажут, как съездили. Ксюха в восторге от твоего аппарата. Видишь, а ты переживала.
Я кивнула. Я начала медленно перебирать пальцами по краю стола.
— Да. Я вижу.
На следующий день я пришла домой пораньше. Я приготовила ужин. Не потому, что хотела праздника, а потому, что мне нужно было занять руки. Я резала овощи с хирургической точностью. Каждый кусочек огурца — ровный диск. Каждый помидор — идеальный сектор.
Они пришли в семь вечера. Шумные, загорелые, пахнущие дешевым аэропортовым парфюмом и южным солнцем. Игорь тащил пакет с сувенирами, Оксана прижимала к груди мой кофр. Она даже не сняла его с плеча, когда зашла.
— Ритуля! Ой, ну спасибо! Мы такие звезды там были! Все на нас смотрели — сразу видно, серьезная техника! — она чмокнула меня в щеку. От неё пахло вином и морской солью.
Я молча протянула руку.
— Камеру.
— Да сейчас, сейчас! Дай хоть раздеться! Игорь, достань магнитики!
Они прошли в комнату, заполнив её своим хаотичным движением. Денис суетился вокруг них, открывал вино, расспрашивал про отель. Я стояла в дверях, не снимая рабочего жилета с карманами для лакомств.
Наконец Оксана уселась на диван и торжественно положила кофр на журнальный столик.
— Только там аккумулятор сел, мы в аэропорту последние кадры дощелкивали. Но ты сейчас поставь на зарядку, мы вместе посмотрим! Там такие виды… Закат над морем — это просто отвал башки!
Я взяла сумку. Она была тяжелее, чем обычно. Внутри, рядом с камерой, валялись какие-то чеки, обертка от жвачки и горсть мелких ракушек. Крышка объектива — та самая, с царапиной — отсутствовала. Объектив смотрел на меня голым стеклом, на котором отчетливо виднелся жирный отпечаток пальца. Прямо по центру линзы.
Внутри меня что-то щелкнуло. Как предохранитель.
— Где крышка? — спросила я.
— Ой, да где-то в Сочи осталась, наверное… Мы на пляже фоткались, Игорь положил её на камень, а потом волна накрыла… Да ладно тебе, Рит, это же просто пластиковая крышечка! Купишь новую за сто рублей!
Я не стала говорить, что оригинальная крышка стоит полторы тысячи и защищает линзу за сорок пять. Я молча достала камеру. Она была липкой. Чем-то сладким облили корпус — может, газировкой, может, коктейлем.
— Вы её залили, — констатировала я.
— Да ничего мы не залили! Так, капнуло чуть-чуть. Работает же! — Игорь махнул рукой. — Ты фотки открывай, там на карте памяти триста штук!
Я прошла к своему рабочему столу в углу комнаты. Включила компьютер.
— Рит, ну ты чего там застряла? Давай сюда, на большой экран выводи! — крикнул Денис.
Я вставила карту памяти в картридер. Компьютер тихо загудел. Папка DCIM. Сто двадцать гигабайт «чужого счастья».
Я начала листать. Оксана с коктейлем. Оксана в купальнике. Игорь у пальмы. Снова Оксана — губы уточкой, на фоне заката. Те самые снимки, ради которых мой инструмент насиловали десять дней.
Я прокрутила в самый конец. Там, где должны были быть мои рабочие кадры.
Пусто.
Вместо них — серия фотографий «Оксана и Игорь в ресторане». Она просто отформатировала карту или удалила всё вручную, чтобы влезло больше её самолюбования.
Мои съемки. Лабрадор. Аттестация немецкой овчарки. Всё исчезло.
Я чувствовала, как кончики пальцев стали ледяными. Я смотрела на монитор и видела там не Оксану, а пустоту. Ту самую «звенящую», про которую пишут в книжках, но на самом деле это был просто шум кулера в системном блоке.
— Рита! Ну скоро ты там? Мы ждем! — Оксана заглянула в комнату. — О, открыла! Листай, листай! Смотри, какой там Игорь смешной на фоне дельфина!
Я посмотрела на неё. Она улыбалась. Она искренне считала, что не сделала ничего плохого. Ну, удалила «собачек». Ну, потеряла крышку. Ну, облила липким. Но она же вернула! Она же родственница!
— Сейчас, — сказала я. — Один момент. Нужно… подготовить файлы для просмотра.
Я выделила все фотографии в папке. Все триста восемь штук.
Нажала правую кнопку мыши.
Выбрала пункт «Удалить».
Система спросила: «Вы уверены, что хотите безвозвратно удалить эти файлы?».
Я посмотрела на Оксану. Она в этот момент поправляла волосы перед зеркалом в прихожей, любуясь своим загаром.
Я нажала «Да».
Полоса прогресса побежала очень быстро. Слишком быстро для десяти дней чьей-то жизни. Щелк — и папка пуста.
— Всё, — сказала я, вставая из-за стола. — Можем идти ужинать.
— А фотки? — Оксана обернулась.
— Произошла ошибка, — мой голос был сухим и чистым, как стерильный бинт. — Карта памяти повреждена. Видимо, из-за влаги или того, что её неправильно вынимали. Все файлы удалены.
В комнате стало очень тихо. Даже Денис перестал звякать вилками на кухне.
Оксана застыла в дверях. Её лицо, еще минуту назад сияющее отпускным довольством, начало медленно меняться. Загар как будто поблек, обнажив неприятную желтизну.
— Как это… удалены? — прошептала она. — Все? Совсем все?
Я подошла к ней и положила камеру обратно в кофр. Медленно, бережно, как раненое животное.
— Совсем все, Оксана. На карте памяти ничего нет. Система выдала критическую ошибку. Ты же говорила, что вы её чуть-чуть залили? Видимо, этого хватило, чтобы закоротило контроллер.
Игорь вскочил с дивана.
— Слышь, Рит, ты чего? Как так — ничего нет? Я же сам видел, мы сегодня утром в аэропорту еще смотрели! Там кадры с яхты были, мы за неё три косаря отдали, чтобы нас пофоткали!
Я пожала плечами. Мой большой палец привычно лег на царапину на крышке кофра.
— Техника — штука тонкая. Это не телефон. Если ты не умеешь с ней обращаться, она ломается. Ты же не садишься за штурвал самолета, Игорь? Вот и здесь так же. Вы взяли инструмент, которым не умеете пользоваться. Результат закономерный.
— Денис! — взвизгнула Оксана. — Денис, сделай что-нибудь! Она же специально! Она врет!
Муж вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Он смотрел то на сестру, то на меня. В его глазах читался страх — он наконец-то понял, что перешел черту, которую переходить не следовало.
— Рит… ну может можно восстановить? Есть же программы какие-то… специалисты…
— Можно, — кивнула я. — Восстановление данных с поврежденного носителя стоит от пятнадцати тысяч. Плюс диагностика самой камеры — объектив липкий, внутри может быть плесень от сахара. Плюс я потеряла два заказа из-за отсутствия инструмента. Итого, если вы хотите свои фотографии — оплачиваете ремонт, чистку и мой простой. Примерно пятьдесят тысяч рублей. Как раз цена вашей поездки на яхте.
Оксана начала оседать на стул.
— Пятьдесят тысяч? За что?! За то, что ты сама всё удалила?! Я видела, как ты там мышкой щелкала!
— Я пыталась спасти файлы, — соврала я, глядя ей прямо в глаза. Я не моргала. В дрессировке это называется «подавить взглядом». Если собака отводит глаза — ты победила. Оксана отвела глаза первой. — Но из-за повреждения структуры папок всё осыпалось.
— Ты… ты змея подколодная, — прошипела золовка. — Денис, посмотри на свою жену! Она же из-за сраного фотика родную сестру памяти лишила! У нас там всё! Все наши прогулки, все вечера! Мы же для этого и ехали, чтобы красиво было!
— Вы ехали отдыхать, — отрезала я. — А камеру взяли, чтобы хвастаться. Теперь хвастаться нечем.
Игорь схватил куртку.
— Пошли отсюда, Ксюх. Пошли. Она ненормальная. Собачница чокнутая. Тьфу!
Они уходили шумно. Оксана рыдала в голос в подъезде, проклиная тот день, когда Денис на мне женился. Игорь что-то бубнил про «бабские разборки». Хлопнула дверь лифта.
В квартире наступила тишина. Такая густая, что её, казалось, можно было резать тем самым ножом, которым я шинковала огурцы.
Денис стоял у окна. Он не подходил ко мне. Он вообще, кажется, боялся шевельнуться.
— Рит… зачем ты так? — наконец тихо спросил он. — Ты же могла их не удалять. Я же видел, что ты сделала.
Я села за стол. Передо мной стоял мой «Кэнон». Я достала из кармана жилета чистую салфетку из микрофибры и начала медленно, круговыми движениями стирать жирный отпечаток пальца с передней линзы.
— Они удалили мои снимки, Денис. Снимки собаки, которая умерла. Снимки работы, за которую мне платят деньги. Они не просто взяли вещь. Они взяли моё время, мой труд и мою ответственность перед другими людьми.
— Но это же… просто фотки… — Денис повернулся.
Я перестала тереть стекло.
— Для них — да. Для меня — нет. Ты отдал им мой инструмент, как будто это общая кастрюля. Это был последний раз, Денис. Еще раз ты тронешь мои вещи или позволишь кому-то их тронуть — и мы будем делить не камеру, а квартиру. Ты меня услышал?
Он промолчал. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Наверное, так и было. Он привык к Рите, которая молча убирает его кроссовки и готовит ужин после двенадцати часов на поле. Он забыл, что Маргарита Степановна умеет усмирять зверей.
— Я услышал, — сказал он наконец.
Он прошел к столу. На столе всё еще стояли те самые конфеты с ликером. И льняная скатерть — подарок моей мамы на свадьбу — была немного сбита в сторону после суеты Оксаны.
Я смотрела, как муж протянул руку. Его пальцы мелко подрагивали. Он не взял конфету.
Он начал аккуратно, сантиметр за сантиметром, разглаживать складки на ткани.
Он медленно поправлял скатерть, выравнивая край по линии стола.
