— Девушка, я вас не понимаю, — я переложила телефон из левой руки в правую, прижимая его плечом к уху. — Какая отмена? Я записывалась к профессору Краснову за полтора месяца. У меня колено не разгибается, я ходить скоро не смогу.
В трубке вздохнули. Вежливо так, по-администраторски, как будто я прошу бесплатную путёвку в санаторий, а не пытаюсь отдать свои кровные пять тысяч за пятнадцать минут консультации.
— Полина Дмитриевна, в системе стоит отметка: «Отказ пациента по личным обстоятельствам». Звонок был сегодня в десять утра. Вы же с этого номера звонили? С этого.
Я посмотрела на датчик бензина. Лампочка моргала, впереди на мосту через Волгу всё стояло намертво, а в кармане куртки пальцы нервно перебирали обломанный пластиковый штекер — дурацкая привычка связиста, таскать с собой всякий мусор.
— В десять утра я была на объекте, — я старалась говорить медленно, чеканя каждое слово. — У меня в руках был перфоратор и бухта кабеля. Я физически не могла вам звонить.
— Ну, может, кто-то из близких? — в голосе девушки прорезалось любопытство. — Знаете, часто бывает, что мамы или мужья отменяют, если считают, что дорого или не нужно…
Я замолчала. Перед глазами всплыла физиономия Тамары Степановны. Утром, когда я в спешке пила кофе, свекровь сидела напротив и с каким-то странным наслаждением намазывала масло на батон. «Поленька, — говорила она, — зачем тебе этот Краснов? Шарлатан он. Вот у меня есть знакомая баба Шура в Нерехте, она на заговоренной воде такие суставы поднимает — ух! А ты деньги в карман этим хапугам несёшь».
Я тогда только отмахнулась. Мало ли что Тамара Степановна несёт, она и прививки считает чипированием. Но телефон мой лежал на тумбочке в прихожей. Без пароля. Я ведь дома, среди своих.
— Девушка, — я почувствовала, как пальцы на руле сжимаются до белых пятен. — А запись ещё можно вернуть?
— К сожалению, нет. Окно на четырнадцать ноль-ноль уже занято другим пациентом. У нас лист ожидания — тридцать человек.
Я сбросила вызов. На мосту кто-то истошно засигналил. Внутри всё клокотало, как перегретый сервер в закрытой каморке. Это не просто пять тысяч. Это моё колено, это моя работа, на которой мне нужно ползать по чердакам и тянуть магистрали, а не хромать с палочкой, слушая советы про бабу Шуру.
Домой я приехала через час. Тамара Степановна была в ударе: напевала что-то под нос и натирала зеркало в прихожей.
— Ой, Поленька, а чего так рано? Неужто врач твой драгоценный тебя не принял? — она обернулась, и в её глазах не было ни капли сочувствия. Только торжество.
— Вы звонили в клинику? — я не стала снимать ботинки, так и стояла на коврике.
Свекровь аккуратно сложила тряпку.
— Я тебе добра желаю, дурёха. Зачем семью разорять? Костя и так на двух работах, а ты на врачей швыряешься. Я позвонила, представилась тобой. Сказала, что мы передумали. И знаешь, как мне полегчало? Как будто грех с души сняла.
— Вы отменили мою запись, — повторила я. (Ничего ей не было полегчало. Ей просто нужно было, чтобы всё было по её.)
— И правильно сделала! — она поджала губы. — Завтра поедем к бабе Шуре. Я уже договорилась.
Я смотрела на неё и видела не пожилую женщину, а неисправный коммутатор, который шлёт пакеты данных в никуда. Она ведь искренне верила, что имеет право решать за меня. Потому что я «молодая», потому что я «пришла в их дом», потому что Костя — её сын.
— Тамара Степановна, — я вытащила телефон. — Вы хоть понимаете, что вы сделали?
— Ой, не начинай! Иди лучше руки помой, я рассольник сварила. Со сметанкой, как ты любишь.
Она помнила, что я люблю рассольник. Но совершенно не помнила, что я три года назад лично проектировала и монтировала IP-телефонию в той самой клинике «Источник здоровья». И что главврач там — Геннадий Аркадьевич — человек, который две ночи не спал, пока мы не восстановили им базу после скачка напряжения, и я тогда не взяла с него ни копейки сверх сметы, хотя работа была адская.
Я вышла на балкон. Руки мелко дрожали. Я набрала номер, который не использовала два года.
— Геннадий Аркадьевич? Здравствуйте. Это Самойлова Полина, «Связь-Сервис». Помните меня?
— Полина! Дорогая! Как я могу забыть того, кто спас мой мозг от расплавления? — голос в трубке был густым и тёплым. — Что случилось? Опять у нас что-то «легло»?
— Нет, Аркадьевич. У вас всё работает. Это у меня… проблема.
Я вкратце объяснила ситуацию. Не про свекровь — про «ошибочную отмену». Сказала, что очень нужно попасть именно сегодня, потому что завтра я уезжаю на объект в область на неделю, и колено просто не выдержит.
— Так, погоди, — тон главврача изменился. Стал деловым. — У нас запись на четырнадцать ноль-ноль уже перехватили. Кто-то очень шустрый вклинился через минуту после отмены. Сейчас посмотрю…
Наступила пауза. Я слышала, как он стучит по клавишам.
— Интересно… — протянул он. — Запись переоформлена на некую… Иванову Ксению Михайловну. Знакомое имя?
— Нет, — я нахмурилась. — Совсем нет.
— А мне знакомое. Это дочка нашего администратора на ресепшене. Понимаешь механику? Как только твоё окно освободилось, она тут же впихнула свою девицу. Полина, не переживай. Дай мне пять минут.
Я положила телефон на перила. Внизу, во дворе, дети кричали на площадке. Тамара Степановна на кухне громко загремела кастрюлями — демонстративно, мол, «я тут делом занята, пока ты по телефонам треплешься».
Через три минуты пришло сообщение: «В 14:15 ждём. Краснов в курсе. С администратором я провёл… профилактическую беседу».
Я зашла на кухню. Свекровь стояла спиной ко мне, разливала суп.
— Ну что, остыла? Садись ешь.
— Я уезжаю, — сказала я, забирая ключи с тумбочки. — К Краснову.
Свекровь замерла с половником в руке. Медленно обернулась.
— Как это? Я же отменила! Я сама слышала, как та девочка сказала: «Запись аннулирована».
— Тамара Степановна, — я поправила серьгу, которая зацепилась за воротник. — Мир немного сложнее, чем вам кажется. Свекровь тайно отменила мою запись к платному врачу, но звонок главврачу быстро вернул мне место. И ещё кое-что вскрыл. Вашу «заботу» чуть не использовала ушлая девица, чтобы пристроить свою дочку.
— Ты… ты мне грубишь? — голос свекрови дрогнул, она попыталась изобразить сердечный приступ, прижав руку к груди.
— Нет, — я уже открывала дверь. — Я просто еду лечиться. А рассольник сами ешьте. Он пересолен.
В клинику я влетела за пять минут до назначенного времени. На ресепшене сидела та самая девушка, с которой я говорила утром. Лицо у неё было такое, будто она только что лимон целиком проглотила. Глаза в пол, руки под столом прячет.
— Полина Дмитриевна? — пролепетала она, не поднимая взгляда. — Проходите в седьмой кабинет. Профессор вас ждёт.
Я прошла мимо, ощущая странную смесь удовлетворения и тошноты. Победа была быстрой, но какой-то липкой. В голове всё крутилось лицо Тамары Степановны — этот момент, когда у неё из рук выпал половник. Она ведь не просто «хотела сэкономить мои деньги». Она хотела власти. Хотела видеть, как я склоняю голову и еду в эту чёртову Нерехту к бабе Шуре, признавая её правоту.
Краснов оказался сухим, немногословным стариком с холодными пальцами.
— Так, Самойлова… — он крутил мой рентгеновский снимок перед лампой. — Связки целы, а вот мениск передаёт вам привет. Ещё бы недельку попрыгали по своим чердакам — и на операционный стол. А так… уколы, физио и покой. Покой, слышите? Никаких лестниц.
— Мне по работе надо, — я попыталась возразить, но он так на меня посмотрел, что я замолчала.
— Работу можно сменить. Колено — нет. Сейчас сделаем первую блокаду, потом купите ортез. И передайте Геннадию, что он эксплуататор. Впихнул вас между операциями…
Когда я вышла из кабинета, нога почти не болела — подействовала анестезия. Но идти было всё равно трудно, как будто я заново училась наступать на землю. В холле я увидела ту самую женщину-администратора. Она стояла у окна и тихо, но яростно выговаривала кому-то в трубку: «Я же говорила, не успеем! Аркадьевич взбесился, обещал премию срезать! Всё из-за этой…»
Она осеклась, увидев меня. Я прошла мимо, чувствуя, как в кармане куртки снова перекатывается обломанный штекер. Значит, «всё из-за меня». Не из-за того, что она пыталась подсунуть свою дочку на чужое место, воспользовавшись звонком чужой свекрови. А из-за меня.
Я села в машину. В салоне пахло моим парфюмом и немного — пылью из серверных. Надо было позвонить Косте. Муж был на смене, он ещё ничего не знал.
— Алло, Кость? — я прижала телефон к уху.
— Полин, привет! Ты у врача? Как колено?
— Была. Всё нормально, жить буду. Слушай… твоя мама сегодня звонила в клинику от моего имени и отменила запись.
На том конце провода повисла тишина. Такая долгая, что я начала считать трещины на лобовом стекле. Раз, два, три…
— Зачем? — наконец спросил он. Голос был усталым. Не удивлённым, а именно усталым. Как будто он этого ждал.
— Сказала, что хочет сэкономить бюджет. И что нам надо к бабе Шуре.
— Полин… Ну ты же знаешь её. Она старый человек, у неё свои причуды. Она же из любви…
— Костя, — я перебила его. — Любовь — это когда покупают ортез. А когда воруют телефон и врут чужим людям — это не любовь. Это поломка в системе. И я её чинить не собираюсь.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — в его голосе прорезалось раздражение. — Мне с ней разругаться? Выгнать её? Она мать, Полин. Ей семьдесят.
— Я хочу, чтобы ты понял: завтра я меняю замки.
— Что?!
— Она живет у нас вторую неделю, пока в её квартире ремонт. Но ремонт закончился ещё в пятницу, Кость. Я видела ключи у неё в сумке, когда искала свой паспорт. Она просто не хочет уходить. Ей нравится здесь хозяйничать.
Костя снова замолчал. Я слышала, как он тяжело дышит.
— Полин, не начинай сейчас. Я на работе, у меня сдача объекта. Давай вечером поговорим.
— Вечером я буду в своей квартире, где не будет посторонних людей, отменяющих мою жизнь. Ключи я оставлю у консьержа. Пусть едет к себе.
Я положила трубку. Внутри было пусто и холодно, как в кондиционируемой гермозоне. Я знала, что сейчас начнётся: звонки, слёзы, обвинения в жестокосердии. Тамара Степановна умела играть «жертву» виртуозно.
Я заехала в аптеку, купила всё по списку Краснова. Ортез оказался тяжёлым, чёрным, со стальными вставками. Я надела его прямо в магазине. Нога стала чужой, несгибаемой, но устойчивой.
Когда я подъехала к дому, у подъезда уже стояла машина Кости. Значит, сорвался с работы. Это плохо. Это значит, будет бой.
Я поднималась на лифте, и каждый шаг отдавался глухим стуком металла об пол. В коридоре пахло тем самым рассольником. Костя сидел на табуретке в прихожей, обхватив голову руками. Тамара Степановна стояла у окна в гостиной, её плечи мелко подрагивали.
— Пришла, — Костя поднял глаза. — Полина, ну зачем ты так? Мать плачет, у неё давление поднялось.
— Сумки собраны? — спросила я, глядя на два чемодана, стоявших у дивана.
— Поленька… — свекровь обернулась. Лицо у неё было красным, опухшим. (Но глаза — глаза были сухими и зоркими). — Как же так? Я к вам со всей душой… Я же видела, как ты мучаешься. Я же хотела как лучше…
— Вы хотели как лучше для себя, — я прошла на кухню, налила стакан воды. — Вам было скучно в своей пустой квартире. Вам хотелось почувствовать себя нужной. И вы решили, что моё здоровье — отличный повод для ваших игр.
— Да каких игр! — взвился Костя. — Она просто отменила запись! Да, ошиблась, да, перегнула. Но это не повод выставлять человека за дверь как собаку!
— Костя, посмотри на мою ногу.
Я задрала штанину, показывая чёрный стальной остов ортеза.
— Если бы я её послушала, через неделю я бы легла на операцию. Пятьдесят тысяч за сустав, три месяца реабилитации. Ты бы их платил? Или Тамара Степановна из своей пенсии?
— Я бы нашла! — выкрикнула свекровь. — Я бы у Шуры взяла!
— У Шуры нет суставов, Тамара Степановна. У неё есть вода из-под крана и наглость.
Я посмотрела на Костю.
— Выбирай. Или мы живём вдвоём, и ты сейчас отвозишь её домой. Или ты остаёшься здесь с мамой и рассольником, а я уезжаю в гостиницу. Мне нельзя нервничать, мне Краснов прописал покой.
Костя смотрел на меня так, будто видел впервые. Наверное, так и было. Он привык к Полине, которая молча тянет кабель, которая не спорит из-за немытой посуды, которая терпит советы про «правильную» зажарку для супа. Он не знал Полину-инженера, которая может вырубить связь целому району, если кто-то нарушит протокол.
— Ты… ты это серьёзно? — прошептал он.
— Вполне.
Свекровь вдруг перестала дрожать. Она подошла к чемодану, резко дернула молнию.
— Не надо, сынок. Видишь, какая она. Каменная. У неё вместо сердца — микросхема. Поехали. Не хочу я здесь оставаться, ещё отравит ненароком.
Она начала кидать в чемодан свои вещи — халат, тапочки, какие-то баночки с мазями. Костя стоял между нами, переводя взгляд с её суетливых движений на мой неподвижный ортез.
— Полин, — он сделал шаг ко мне. — Давай хоть до завтра подождём? Ночь уже почти.
— Ключи у неё в сумке, Костя. Квартира через три квартала. Ехать пять минут.
Я видела, как в нём борется маленький мальчик и взрослый мужчина. Маленький мальчик хотел, чтобы мама не плакала. Взрослый мужчина понимал, что если он сейчас не уедет, его жизнь превратится в бесконечный сериал «Свекровь знает лучше».
— Хорошо, — сказал он наконец. (Голос был такой, будто он признавал поражение в войне, которую даже не начинал). — Поехали, мам.
Свекровь демонстративно прохромала мимо меня, задев чемоданом по больному колену. Я даже не вздрогнула. Металл ортеза принял удар на себя.
— Прощай, Полина, — бросила она у двери. — Смотри, как бы тебе эта «справедливость» боком не вышла. Останешься одна со своими железками.
Дверь захлопнулась.
В квартире стало тихо. Так тихо, как бывает в серверной после отключения всех стоек — звенящая, неестественная тишина, от которой закладывает уши. Я села на диван, не снимая ортеза. Нога ныла, блокада начала отходить, возвращая тупую, пульсирующую боль.
Я смотрела на кастрюлю с рассольником. Надо было её вылить, но сил не было. Перед глазами стоял Геннадий Аркадьевич. Он ведь тогда, по телефону, сказал ещё кое-что, на что я сначала не обратила внимания.
«Полина, а ты знаешь, что та администраторша, Иванова, она ведь не просто так твоё окно перехватила? У неё там целая схема. Она «отменяет» неудобных пациентов, а потом продаёт эти места тем, кому горит. Прямо у входа, за наличку».
Я тогда подумала: какая мерзость. А теперь поняла — Тамара Степановна стала идеальным инструментом для этой схемы. Она позвонила, представилась мной, а Иванова на том конце провода только обрадовалась. Подарок судьбы. Одна хотела власти, другая — денег. А пострадать должна была моя нога.
Час прошёл. Костя не звонил. Два часа.
Я встала, прихрамывая, дошла до кухни. Вылила суп в унитаз. Вымыла кастрюлю. Тёрла её с остервенением, пока дно не заблестело как зеркало. В отражении я увидела своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. «Маргарита Сергеевна ещё помнит про «серую мышь»?» — почему-то всплыла в голове фраза из какого-то старого разговора. Нет, я не серая мышь. Я инженер. Я знаю, как работают системы. Если в системе появляется баг, его нужно устранить. Даже если этот баг — твоя семья.
Телефон пискнул. Сообщение от Кости: «Довёз. Она устроила истерику на подъезде. Соседи вышли. Полин, мне стыдно. За неё и за себя».
Я не ответила. Что тут отвечать? Стыд — это не то чувство, на котором строят фундамент.
Я легла в кровать, вытянув прямую ногу. Ортез мешал, давил на икру, но я не решалась его снять. Казалось, если я его сниму, я развалюсь на куски.
Сон был рваный. Мне снились бесконечные телефонные провода, которые опутывали наш дом, и Тамара Степановна, которая обрезала их огромными портновскими ножницами. А я пыталась соединить концы, но штекеры не подходили, они были сломаны, как тот, что лежал в моём кармане.
Утром Костя вернулся. Он вошёл тихо, стараясь не шуметь, но я уже не спала. Сидела на кухне и пила горький кофе.
— Ты как? — он остановился в дверях. Выглядел он паршиво: небритый, глаза красные.
— Нога болит. А так — нормально.
— Полин… — он сел напротив. — Она утром звонила. Сказала, что у неё сердце. Я вызвал ей скорую, врачи приехали, сказали — симуляция. Просто переутомление.
Я кивнула. (Ничего нового. Классический протокол «Манипуляция 1.0»).
— Она просила передать, что… — Костя замялся. — Что она тебя прощает.
Я не выдержала и рассмеялась. Коротко, зло.
— Прощает? За что? За то, что я не дала ей окончательно развалить моё здоровье? Или за то, что я помешала администратору Ивановой заработать на мне лишнюю пятерку?
Костя нахмурился.
— При чём тут Иванова?
Я рассказала ему про схему в клинике. Про то, как его мать, сама того не зная (или зная?), поучаствовала в мелком мошенничестве. Костя слушал, и его лицо становилось всё серее.
— Господи… — он закрыл лицо руками. — Она же всегда говорит, какая она честная. Как она за правду…
— Правда у каждого своя, Кость. У неё она в том, что она — главная. А всё остальное — детали.
Мы просидели в молчании минут десять. Это было тяжёлое молчание, как провисший кабель после ледяного дождя.
— Знаешь, — тихо сказал Костя. — Когда я её вчера вёз, она всю дорогу рассказывала, какая ты плохая хозяйка. Что у тебя даже в шкафах всё по коробочкам, как в магазине, и никакой души. А я смотрел на дорогу и думал: а мне ведь нравятся эти коробочки. Мне нравится, что я всегда знаю, где лежат мои носки и где в этом доме правда.
Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей.
— Я не поеду к ней сегодня. И завтра тоже. Пусть остынет.
Я посмотрела на его руку. Он помнил, что я пью чай без сахара. Всегда. И он не стал защищать мать, когда понял, что за её «любовью» стоит обычный обман. Это было больше, чем я ждала.
— Мне нужно на физиопроцедуры, — сказала я, вставая. — Поможешь мне дойти до машины?
— Конечно.
Мы вышли из подъезда. Воздух был свежим, весенним, пахло талым снегом и немного — бензином. У скамейки сидели соседки, те самые, перед которыми свекровь вчера устраивала концерт. Они проводили нас долгими, оценивающими взглядами. Наверняка Тамара Степановна уже успела им всё «объяснить».
Но мне было всё равно. У меня в кармане лежал новый штекер — целый, блестящий. А в телефоне был номер главврача, который вчера прислал ещё одно сообщение: «Полина, Иванову уволили. На её место ищем человека. Если есть кто на примете — адекватный и честный — свисти».
Я улыбнулась своим мыслям. Нет, я не буду советовать никого. Пусть сами ищут. Моя работа — связь. А связь — это когда люди слышат друг друга без помех.
Мы дошли до машины. Костя открыл мне дверцу, осторожно помог устроить ногу в ортезе. Он не спрашивал, простила ли я его мать. Он знал ответ.
Я завела мотор. Датчик бензина больше не моргал — Костя заправил машину, пока я спала.
Я посмотрела в зеркало заднего вида. Тамара Степановна стояла на балконе своей квартиры через три дома от нашего. Я видела её силуэт — маленький, неподвижный. Она смотрела на нашу машину.
Я включила поворотник.
Она сложила документы в папку. Убрала в ящик стола.
Она поставила чайник. Вода закипела не сразу.
Она переставила стул к окну. Села.
Если история тронула — подпишитесь. Каждый день новые истории.
