– Опять холодное, – Игорь лениво отодвинул тарелку, едва не опрокинув чашку с остывшим чаем. – Ты же знаешь, Лена, мой желудок не прощает пренебрежения. После аварии это единственное, что у меня осталось — право на горячую еду.
Я молча взяла тарелку. Часы на кухне показывали половину двенадцатого ночи. Моя смена в автопарке закончилась два часа назад, но я еще заезжала за специальным безлактозным творогом, который мой «великомученик одеяла» высмотрел в какой-то передаче о здоровье. Семьсот сорок рублей за баночку. Почти мой дневной заработок на второй работе.
– Завтра приедет массажист, нужно подготовить три тысячи, – бросил он мне в спину. – И не забудь, что кресло начало скрипеть. Оно меня нервирует. Ты же понимаешь, как остро я всё чувствую, будучи запертым в этом теле?
Я понимала это уже три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Десять лет. Ровно столько прошло с того дня, когда его «Лада» обняла фонарный столб, а я решила, что моя жизнь теперь принадлежит его реабилитации. Врачи тогда сказали туманно: повреждение позвоночника серьезное, но шанс есть. Я ухватилась за этот шанс как за спасательный круг, не заметив, как он превратился в каменный жернов на моей шее.
К две тысячи двадцать шестому году наш быт превратился в отлаженный механизм по обслуживанию Игоря. Мой вес за это время снизился с шестидесяти до сорока восьми килограммов. Я превратилась в прозрачную тень, которая умела только считать: тридцать две тысячи за аренду, пятнадцать — на массаж, еще сорок — на лекарства и «особое питание».
Игорь же, напротив, выглядел превосходно. Его плечи раздались, лицо сохранило здоровый румянец, а бицепсы, которые он якобы тренировал специальными эспандерами лежа, вызывали бы зависть у многих. Он стал настоящим «генералом подушек», отдающим приказы из своего штаба в спальне.
– Почему отчеты опять на столе? – Игорь указал подбородком на стопку папок из автопарка. – Они заслоняют мне вид на телевизор. Ты стала очень небрежной, Лена. Раньше ты больше ценила мой комфорт.
Я устало потянулась к папкам. В них были результаты годового аудита, три месяца моей жизни, оцифрованные в колонки дебета и кредита. В этот момент Игорь решил, что ему срочно нужно попить. Его рука, обычно такая «немощная», резко дернулась за стаканом, стоявшим на краю стола.
Стакан перевернулся с коротким звоном, и литр ледяной воды мгновенно впитался в бумагу, превращая годовой отчет в синее бесформенное месиво.
– Ой, рука дрогнула, – произнес он с интонацией человека, который только что нечаянно раздавил муху. – Прости, Лен. Но ты сама виновата, не надо было класть такие важные вещи рядом с моим местом отдыха.
Я смотрела на расплывающиеся чернила. Пятьдесят две страницы графиков и расчетов. Пять папок. В его глазах я не увидела ни тени испуга — только холодное, сытое торжество. Он хотел, чтобы я снова осталась дома. Чтобы я ни на минуту не забывала, кто здесь главный страдалец, требующий круглосуточного внимания.
– Переделаю, – мой голос прозвучал на удивление спокойно, даже сухо. – Придется посидеть в кафе с ноутбуком, дома слишком шумно от твоего телевизора.
Я вышла из квартиры, прихватив зарядное устройство, которое — как я поняла уже у подъезда — благополучно оставила на тумбочке. Возвращаться не хотелось, но работать было нужно. Я повернула назад, когда увидела у нашего дома синий внедорожник, которого раньше здесь не бывало.
Багажник был открыт. Из подъезда вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в моей любимой светлой футболке, которую я покупала ему на прошлый день рождения. Он нес огромную коробку с такой легкостью, словно в ней был пенопласт, а не наш старый кухонный комбайн и микроволновка.
Это был Игорь. Мой муж, который еще сорок минут назад не мог дотянуться до стакана воды без стона, сейчас бодро прыгал через две ступеньки крыльца.
Рядом крутилась девица в коротких шортах. Она смеялась, обнажая идеально белые зубы, и хлопала его по плечу.
– Давай шевелись, Игорек! – звонко крикнула она. – А то твоя серая мышь вернется и заставит тебя снова корчить из себя мумию. Как ты вообще десять лет это терпел?
– Ради бесплатного жилья и личного повара можно и потерпеть, – Игорь закинул коробку в машину и притянул девицу к себе. – Она же дура набитая. Верила всему. Я еще в восемнадцатом году начал ходить, сначала по ночам, потом в тренажерный зал записался, пока она на своих трех работах впахивала.
Они уехали, оставив после себя лишь облако выхлопных газов и тишину, которая звенела в моих ушах громче любого хлопка. В голове крутилась только одна цифра: три тысячи шестьсот пятьдесят. Столько дней я вычеркнула из своей жизни ради этого спектакля.
Прошло две недели. Игорь исчез, прислав короткое сообщение о том, что «уехал на реабилитацию в закрытый центр и просит его не беспокоить». Он был уверен, что я всё еще та самая «дура набитая», которая будет ждать и плакать.
Но я вспомнила, что я — бухгалтер, и я очень хорошо умею считать чужие долги.
Первым делом я пошла в банк. На нашем счету «на Германию» лежало шестьсот пятьдесят тысяч рублей. Каждая копейка там была заработана моим недосыпом и согнутой спиной. Я закрыла счет и перевела всё на имя своей матери.
Затем я вызвала оценщика. Инвалидная коляска за сто сорок восемь тысяч, немецкие тренажеры, специальные кровати — всё ушло перекупщикам за два дня. Сто десять тысяч наличными легли в мой кошелек. Это была плата за мой моральный ущерб, хотя бы частичная.
Самое интересное я приберегла на десерт. Полгода назад, после того как в нашем подъезде обчистили две квартиры, я установила скрытую камеру в коридоре и спальне. Игорь об этом не знал — он слишком верил в мою технологическую отсталость.
Я собрала все записи: его ночные визиты к холодильнику, танцы с гантелями под музыку и бодрые прогулки по комнате в моё отсутствие.
Вчера я провела три часа в отделении полиции и еще два — в страховой компании. Я написала заявление о мошенничестве. Государство платило ему пенсию по первой группе инвалидности, оплачивало сиделок и лекарства. Сумма ущерба, по предварительным подсчетам, перевалила за миллион двести тысяч рублей.
Теперь Игорь звонит мне с незнакомых номеров. Он плачет. Говорит, что та девица его обобрала и выставила на улицу, как только узнала о блокировке счетов. Умоляет забрать заявление, пугает тем, что его посадят, а он «этого не переживет».
А я сегодня купила себе красное платье. Впервые за десять лет. И путевку на море. На те самые деньги, которые он так бережно копил на свою «новую жизнь» без меня.
Перегнула я, решив довести дело до тюремного срока для человека, с которым прожила десять лет? Или правильно сделала, выставив ему финальный счет за каждую минуту его подлого вранья?