— Натуль, ну чего ты как не родная, это же просто бутылка, — Кирилл вытер губы ладонью и рыгнул, даже не подумав прикрыться. — Мы же за здоровье твоего Олега пили. Юбилей всё-таки. В сорок пять баба — ягодка, а мужик — вообще коньяк. Ну, мы и решили… продегустировать.
Я стояла в дверях гостиной и чувствовала, как большой палец правой руки до боли вдавливается в указательный. Это мой профессиональный жест: когда стебель розы слишком жесткий и не поддается секатору, я давлю так, что потом под ногтем остается багровое пятно. В комнате пахло моими любимыми лилиями «Касабланка» — я сама собирала эти композиции для праздника — и чем-то кислым, тяжелым, чужим.
На столе, среди остатков заливного и обветренной нарезки, сиротливо стояла пустая бутылка «Chateau Margaux» 1996 года. Мой отец привез её из Франции за пять лет до своей смерти. Он сказал тогда: «Наташка, это на твой самый важный день. Не на свадьбу — свадьба это суета. На день, когда ты поймешь, что ты по-настоящему дома».
Я хранила её двенадцать лет. Перевозила с квартиры на квартиру, заворачивала в пупырчатую пленку, как младенца. Олег знал. Он всегда обходил этот шкафчик стороной, когда искал, чего бы плеснуть друзьям под футбол.
— Вы её вылили? — мой голос прозвучал сухим шелестом, как сухие листья эвкалипта.
— Почему вылили? — встряла Илона, жена Кирилла, поправляя на плече бретельку сарафана, которая вечно сползала. — Мы её выпили. Ну, честно сказать, кислятина какая-то. Я Кириллу так и сказала: «Кир, лучше бы водки взяли нормальной». А твой свекор вообще пригубил и сказал — уксус.
Виктор Семёнович, мой свекор, сидел в углу дивана. Он был единственным, кто не смотрел мне в глаза. Его руки, узловатые, привыкшие к тяжелому инструменту — он всю жизнь проработал на заводе — сейчас беспокойно мяли край скатерти. Он знал цену вещам. Но он молчал.
— Кислятина, — повторила я. (Внутри у меня всё превратилось в ледяную корку, такую, какой покрываются цветы, если их оставить в неотапливаемом фургоне в ноябре.) — Это вино стоит больше, чем ваш подержанный «Логан», Кирилл.
Кирилл заржал. Он откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул под его весом.
— Да ладно тебе, Натуха! Не нагнетай. Мы ж семья. Чего ты из-за стекляшки цирк устраиваешь? Олег! Слышь, иди сюда, твоя тут из-за пустой тары припадок моделирует!
Олег зашел из кухни, неся в руках тарелку с горячими бутербродами. Он посмотрел на меня, потом на бутылку, потом на брата. Его лицо приняло то самое выражение «давайте просто не будем ссориться», которое я ненавидела больше всего на свете.
— Наташ, ну действительно. Ребята просто хотели праздник продолжить. Я сам сказал — посмотрите в баре. Я же не думал, что они именно эту возьмут.
— Ты не думал, — я подошла к столу. (Мои ноги двигались плавно, как у хищника, но голова была абсолютно пустой. Я видела только пятно от соуса на белой скатерти прямо под пустой бутылкой.) — Ты не думал, что бутылка, обернутая в специальную ткань, стоящая отдельно от твоего «Старейшины», чем-то отличается?
— Ой, начинается, — Илона закатила глаза и потянулась к тарелке с бутербродами. — Аристократия уральского разлива. Наташ, ну серьезно, хватит портить вечер. Давай, садись, поешь. Сама же готовила, вкусно же.
Она взяла бутерброд, жирный сок капнул ей на подбородок. Она даже не заметила. Она жевала мой труд, моё время, мою жизнь с тем же безразличием, с которым они уничтожили память об отце.
Я посмотрела на свои руки. На поясе, в старом кожаном чехле, висел секатор. Я никогда не снимаю его, когда работаю над оформлением дома к торжеству — привычка. Он тяжелый, надежный, с лезвиями из японской стали. Я почувствовала его вес.
— Садиться? — спросила я тихо.
— Ну да, — Олег попытался обнять меня за плечи. — Всё хорошо, малыш. Завтра купим тебе любую другую. Хочешь, в «Винотеку» съездим?
Я скинула его руку.
— Ничего ты не купишь, Олег. Потому что ты даже не понимаешь, что они сделали. Вы все не понимаете.
Я начала медленно, методично собирать со стола чистые тарелки. Кирилл и Илона переглянулись.
— О, молодец, — одобрил Кирилл. — Грязное убери, а чистые оставь, мы ещё посидим. Там в холодильнике еще мясо оставалось, икра была…
— Мяса не будет, — сказала я. (Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно встало на место. Как замок, который наконец-то провернулся.)
Я взяла блюдо с бутербродами, которое принес Олег.
— Э, ты куда? — Кирилл приподнялся.
Я не ответила. Я прошла на кухню и одним движением смахнула все бутерброды в мусорное ведро. Сверху полетели остатки нарезки, сыр, оливки.
— Наташа! — Олег вбежал на кухню. — Ты что творишь? Ты с ума сошла? Люди голодные!
— Наглая родня вылила мой коллекционный алкоголь, — я произнесла это четко, разделяя слова. — Я убрала всю еду. Справедливый обмен, тебе не кажется?
— Да ты… ты больная! — Кирилл стоял в дверях кухни, его лицо начало наливаться тем нездоровым цветом, который бывает у людей после литра дешевого спиртного. — Мы к ним по-человечески, на юбилей приехали из другого города, а она…
— Из Первоуральска ехать сорок минут, Кирюша, — я повернулась к нему. — Это не подвиг. Это набег.
Илона стояла за его спиной, прижимая руки к груди.
— Олег, ты посмотри на неё. Она же не в себе. Она нас голодом морить собралась из-за бутылки? Мы гости! По закону гостеприимства…
— По закону гостеприимства гость не лезет в закрытый шкаф и не выпивает память о покойном отце хозяйки, — отрезала я.
Я вернулась в гостиную. Все замолчали. Воздух в комнате стал густым, как смола. Только Виктор Семёнович всё так же сидел в углу. Он тяжело вздохнул и, не поднимая глаз, начал перебирать салфетки в салфетнице. Одну вытащит, сложит пополам, вставит обратно. Вытащит следующую.
Кирилл сделал шаг ко мне. Он был выше, массивнее, от него пахло старым потом и тем самым вином, которое он назвал уксусом. Я почувствовала, как во рту пересохло. Мой большой палец снова впился в ладонь.
— Слышь, ты, декораторша, — он процедил это сквозь зубы. — Ты берега не попутала? Это дом моего брата. Мы тут свои. А ты… ты тут временно, если так себя вести будешь. Олег, скажи ей!
Олег стоял между нами, переводя взгляд с брата на меня. Я видела, как у него подергивается веко. Он всегда боялся конфликтов. В детстве, как он рассказывал, Кирилл отбирал у него игрушки, а Олег просто плакал и отдавал, лишь бы тот не орал. Прошло тридцать лет, а ничего не изменилось.
— Наташ, ну правда, верни еду на стол. Ну некрасиво же. Люди приехали поздравить…
— Поздравить кого, Олег? Себя? — я посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. (Или, наоборот, видела слишком ясно.) — Они съели всё, что я готовила два дня. Они выпили вино, которое я хранила двенадцать лет. И теперь они требуют продолжения банкета?
Я начала убирать со стола оставшиеся тарелки. Салатницы, соусники, даже солонку. Я двигалась быстро, четко, как на объекте, когда до открытия выставки осталось полчаса, а фуры с цветами еще нет.
— Да я сейчас сам всё из холодильника достану! — Кирилл рванул на кухню.
Я не обернулась. Я знала, что там. Я успела.
Через минуту из кухни донесся его рев:
— Где?! Где всё?! Наташка, ты куда всё спрятала?!
Я продолжала собирать посуду.
— В мусорном баке, Кирилл. На улице. Можешь сходить, там еще не очень холодно.
Илона охнула и опустилась на стул.
— Ты… ты выбросила килограмм икры? И осетрину?
— Я выбросила мусор, — я поставила стопку тарелок на край стола. — А мусор не должен находиться в моем доме.
— Наташа, это уже слишком, — Олег подошел ко мне вплотную. Его голос дрожал. — Это деньги. Мои деньги, между прочим. Я оплачивал этот стол.
— Твои деньги? — я остановилась. (Внутри что-то горькое и горячее подступило к горлу, но я сглотнула.) — А квартиру чьи родители нам купили, Олег? Мой отец, который работал без выходных десять лет, чтобы у меня был свой угол. Тот самый отец, чье вино твой брат сейчас переваривает вместе со своими дешевыми шутками.
Олег замолчал. Он знал, что крыть нечем. Квартира была моей до брака. Машина была моей. Даже мебель в этой гостиной была куплена на мои гонорары за оформление свадеб в элитных поселках.
— Мы семья, — тихо сказал он. — Нельзя так с семьей.
— Семья — это те, кто бережет твоё, — я посмотрела на Кирилла, который вернулся из кухни, тяжело дыша. Его руки были сжаты в кулаки. — А те, кто вваливается в твой дом, выпивает самое дорогое и смеется тебе в лицо — это паразиты.
— Ты кого паразитом назвала, овца?! — Кирилл замахнулся.
Я не отпрянула. Я даже не моргнула. Моя рука сама легла на рукоять секатора. Я не собиралась его вынимать, но само ощущение холодного металла и кожи придало мне ту самую профессиональную уверенность, с которой я отсекаю лишние ветки у капризных гортензий.
— Кир, не надо! — крикнула Илона, вцепляясь в его локоть. — Пойдем отсюда. Пусть она тут сама со своими тарелками сидит. Олег, ты видишь, она же психическая!
— Я вижу, — сказал Олег, но он смотрел не на Кирилла. Он смотрел на меня. В его глазах было не сочувствие, а страх. И раздражение. Я была для него удобной функцией: красивая жена, успешный бизнес, уютный дом, куда можно пригласить родню и показать, как он «поднялся». А функция вдруг сломалась. Выдала системную ошибку.
— Уходите, — сказала я. (Я думала о том, что завтра мне нужно ехать на склад за белыми розами. Пятьсот штук. Нужно проверить стебли. Если будет гниль — разворачивать всю партию. Без жалости.)
— Да с радостью! — Кирилл плюнул на паркет. Прямо на мой дубовый паркет, который я натирала воском каждую неделю. — Олег, поехали к нам. Мать ждет, мы ей всё расскажем. Пусть знает, какую змею ты на груди пригрел.
— Олег останется дома, — я посмотрела на мужа. — Или уедет навсегда. Выбирай прямо сейчас.
Олег открыл рот, закрыл. Посмотрел на брата, на разъяренную Илону, которая уже подхватила свою сумку. Потом на меня.
— Наташ, ну ты же несерьезно. Куда они пойдут в одиннадцать вечера? Гостиница… деньги…
— В Первоуральск, Олег. На такси. Две тысячи рублей. Я сама вызову, — я достала телефон.
— Не надо нам твоих подачек! — взвизгнула Илона. — Кир, пошли. Ноги моей здесь больше не будет.
Они начали шумно собираться в прихожей. Грохот обуви, хлопанье дверей шкафа, злобный шепот. Я стояла посреди гостиной и смотрела на пустой стол. На скатерти осталось тринадцать грязных пятен. Я считала их. Одно большое от вина. Пять мелких от соуса. Одно жирное — от бутерброда Илоны.
Виктор Семёнович не встал. Он продолжал сидеть на диване. Его пальцы всё так же методично перебирали салфетки. Вытащить. Сложить. Вернуть. Он казался очень маленьким в этой большой светлой комнате.
— Пап, ты идешь? — крикнул из прихожей Кирилл.
Виктор Семёнович не ответил.
— Отец! — Олег подошел к нему. — Поехали, я вас отвезу.
Свекор наконец поднял голову. Он посмотрел на Олега, потом на меня. В его глазах не было злости. Там была какая-то бесконечная, вековая усталость.
— Я не поеду, — сказал он хрипло. — Я здесь посижу. Если Наташа позволит.
Олег замер.
— В смысле? Пап, ты чего? Они же уезжают.
— Пусть уезжают, — Виктор Семёнович посмотрел на свои руки. — Они всегда так. Ломают, топчут, а потом говорят — кислятина. Я всю жизнь это терпел. Думал — семья. А Наташа права. Это не семья. Это набег.
В прихожей воцарилась мертвая тишина. Я видела в проеме двери, как замер Кирилл с курткой в руках. Его лицо из багрового стало каким-то серым, землистым.
— Ты… ты чего, старый? — выдавил он. — Ты с ней заодно? Против сыновей?
— Я за правду, Кирюша, — свекор вздохнул так тяжело, что, казалось, у него из груди вышел весь воздух. — Наташа, ты мне чаю нальешь? Без сахара.
Я кивнула. (В этот момент я поняла, что не зря хранила ту бутылку. Она всё-таки сработала. Не так, как хотел отец, но так, как было нужно.)
Олег стоял посреди комнаты, потерянный, не знающий, куда приткнуться. Он был лишним в собственном сценарии.
— Ладно, — бросил Кирилл. — Сидите тут. Чаевничайте. Пошли, Илона.
Дверь захлопнулась с такой силой, что в вазе на столе дрогнули лилии. Одна жемчужная капля воды упала с лепестка на скатерть.
Олег посмотрел на меня.
— Наташ…
— Убирай со стола, Олег, — сказала я, не глядя на него. — И скатерть — в стирку. Пятна от вина нужно залить кипятком сразу, иначе не отойдут.
— Я… я сейчас, — он начал суетливо хватать пустые бокалы.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Мои руки больше не дрожали. Я сняла чехол с секатором, положила его на подоконник. Рядом с горшком с увядающей азалией, которую я всё никак не решалась обрезать.
Вода в чайнике закипела, и свисток прорезал тишину квартиры, как острый нож. Олег на кухню не зашел. Я слышала, как в гостиной гремит посуда — он составлял её в раковину, но делал это как-то робко, словно боялся разбить. Раньше он никогда не убирал сам. Ждал, пока я закончу, пока вытру стол, пока запущу посудомойку. А потом спрашивал: «Ну что, кино посмотрим?»
Я достала две кружки. Самые простые, керамические, без позолоты и вензелей. Насыпала заварку. В нос ударил густой аромат чабреца.
Виктор Семёнович зашел на кухню тихо. Он присел на край табурета, того самого, который стоял у окна. Он смотрел, как я наливаю воду, как пар поднимается к вытяжке.
— Прости ты их, Наташенька, — сказал он вдруг. — Не за то, что выпили. За то, что не поняли. Глухота — это ведь хуже воровства. Человек крадет, потому что ему надо. А эти… они ведь даже не заметили, что в душу плюнули. Просто мимо шли.
Я поставила перед ним кружку.
— Я не обижаюсь, Виктор Семёнович. Обида — это когда ждешь другого. А я больше не жду.
— И правильно, — он обхватил кружку ладонями. — Я ведь видел, как твой отец её ставил. Помню тот день. Мы тогда забор на даче подправляли. Он еще смеялся: «Смотри, Витя, какое сокровище. Дочке на счастье». А счастье-то оно… оно ведь не в бутылке. Оно в том, чтобы забор стоял крепко. И чтобы за забором — только свои.
Я посмотрела на окно. Там, внизу, во дворе, зажегся фонарь. Под ним стояла белая машина такси. Две тени — мужская и женская — быстро нырнули в салон. Хлопнули дверцы, и машина, мигнув поворотником, медленно выкатилась со двора. Кирилл и Илона уезжали в свой Первоуральск, в свою жизнь, где всё было просто, грубо и «по-свойски».
Олег зашел на кухню, когда мы уже допивали чай. Он выглядел пришибленным. Его праздничная рубашка помялась, воротник расстегнут.
— Я всё убрал, — сказал он, останавливаясь у порога. — Посуду загрузил. Скатерть… скатерть я в ванну положил, боюсь испортить.
Я кивнула.
— Хорошо. Иди отдыхай.
— Наташ, — он сделал шаг ко мне. — Ты ведь не серьезно… про «уехать навсегда»? Ты ведь просто сорвалась, да?
Я посмотрела на него. На его аккуратную стрижку, на мягкие черты лица, на руки, которые никогда не держали ничего тяжелее компьютерной мышки или пульта. Он был хорошим мужем в тихую погоду. Но когда пришел шторм, он не стал рядом со мной. Он встал между мной и теми, кто меня грабил.
— Я не знаю, Олег, — честно ответила я. — Сейчас я просто хочу спать. А завтра мне нужно на работу. У меня большой заказ.
— Я помогу, — быстро сказал он. — Я могу коробки потаскать. Или отвезти тебя на склад пораньше.
— Коробки я и сама потаскаю, — я встала. — Я привыкла.
Я подошла к подоконнику и взяла секатор. Вынула его из чехла. Сталь тускло блеснула в свете кухонной лампы. Я подошла к азалии. Она была запущенной, ветки торчали в разные стороны, мешая друг другу расти. Некоторые уже высохли, превратившись в ломкую солому.
Один четкий щелчок — и сухая ветка упала на подоконник. Еще один. Еще.
Виктор Семёнович смотрел на мои руки. Он понимал, что я сейчас делаю. Я не цветок обрезала. Я обрезала свою жизнь. Удаляла лишнее. Сухое. То, что только тянуло соки, не давая ничего взамен.
— Красиво будет, — тихо сказал свекор. — Весной зацветет. Обязательно зацветет.
— Зацветет, — согласилась я.
Я закончила с азалией и тщательно вытерла лезвия секатора салфеткой. Одной из тех, что свекор так старательно складывал в гостиной. Она была чистой, белой, идеально ровной.
Олег стоял в дверях, не решаясь войти. Он был похож на гостя, который засиделся допоздна и вдруг понял, что хозяева хотят спать.
— Ты ложись, Олег, — повторила я. — Я еще побуду здесь. С Виктором Семёновичем.
Свекор благодарно прикрыл глаза.
Я вышла в гостиную. На столе не осталось ни одной крошки. Пустая бутылка из-под вина стояла на комоде — я не выбросила её. Я поставлю в неё одну-единственную белую лилию. Завтра. Когда вернусь с работы.
Я подошла к шкафу, где раньше стояла «Chateau Margaux». Место было пустым. И в этой пустоте не было боли. Было только странное чувство облегчения. Словно я наконец-то выбросила старый, тяжелый чемодан, который зачем-то таскала за собой все эти годы.
Свекор тяжело вздохнул за стеной. Послышался звон кружки о блюдце.
Я подошла к окну и открыла створку. В комнату ворвался прохладный ночной воздух Екатеринбурга. Пахло мокрым асфальтом и немного — бензином. Город жил своей жизнью, равнодушный к моим драмам и моим победам.
Я достала из шкафчика новую скатерть. Льняную, тяжелую, пахнущую лавандой.
Развернула её над столом. Ткань плавно опустилась на дерево, скрывая следы сегодняшнего побоища.
Она разгладила складки ладонью.
Достала из вазы завядшую лилию.
Положила её в мусорное ведро.
