Ирина и Олег прожили вместе двадцать семь лет. Если считать с того самого момента, как она, двадцатилетняя дурочка, впервые переступила порог его квартиры, полученной ещё родителями Олега в далёком восемьдесят девятом. Тогда здесь всё казалось чужим, но Ирина, влюблённая по уши, не замечала ни облезлых стен, ни скрипучего пола, ни вечно пьяного соседа дяди Коли. Она верила, что любовь всё преодолеет, что они построят своё счастье, купят свою квартиру, заведут детей, и жизнь будет похожа на красивую картинку из журнала, который она листала в киоске «Союзпечати».
Но картинка не сложилась.
Где-то через семь лет совместной жизни, когда дочери Оксане было уже пять лет, а Ирина окончательно превратилась из яркой девчонки в женщину с потухшим взглядом, Олег вдруг решил, что ему надоело. Надоело всё: её вечные просьбы помочь по дому, её недовольство тем, что он приходит под утро с запахом пива и женских духов, её слёзы, которые она, впрочем, уже почти не лила, потому что понимала, что бесполезно.
Муж тогда собрал сумку, сказал что-то про то, что «не может больше дышать этим болотом», и ушёл к какой-то вертихвостке с соседнего двора, работавшей продавщицей в мясном отделе. Развелись официально. Олег разрешил пока Ирине остаться в квартире с дочкой, а сам съехал. И, казалось бы, конец браку. Ира, понимая, что в любой момент он может вышвырнуть их из квартиры, искала варианты съема.
Но не прошло и года, как Олег вернулся — обрюзгший, злой и почему-то уверенный, что ему обязаны простить. Та продавщица выставила его после того, как он сломал ей два ребра по пьянке.
Ирина, дура — она сама себя так называла потом мысленно тысячу раз — пустила обратно. Дочка плакала, не хотела его видеть, но куда было деваться? Квартира его, да и деньги нужны. Олег устроился на автобазу шофёром, приносил зарплату, иногда даже трезвый приходил. Так и зажили снова — вроде как вместе, но без штампа в паспорте, без доверия, без того, что называют семьёй. Просто два человека под одной крышей, которые привыкли друг к другу, как привыкают к продавленной кровати — вроде и неудобно, а выбрасывать жалко, да и новую не на что купить.
Квартира к тому моменту была приватизирована. Олег, естественно, оформил всё на себя, ни о какой доле для Ирины даже речи не шло. Она тогда не настаивала. Прописка у неё была, а большего и не требовалось.
Жизнь с Олегом была расписана до копейки. Ирина была обязана полностью платить коммуналку и оплачивать половину расходов на продукты. Оставшиеся деньги она могла тратить по своему усмотрению А чего там было усматривать? Получала она минималку, так что оставшихся денег едва хватало на одежду.
Годы шли, дочка выросла, выскочила замуж за Романа, парня с татуировками на шее и грозным лицом, который работал охранником, а по вечерам играл в онлайн-игрушки и орал в наушники матом. Они влезли в ипотеку — какую-то чудовищную, на двадцать лет, с дикими процентами, потому что ни у Оксаны, ни у Романа нормальной кредитной истории не было, да и зарплаты смешные.
А мать Ирины, Людмила Петровна, всё это время жила с мужиком по имени Виктор Степанович. Он был на десять лет старше, имел двухкомнатную квартиру в хрущёвке, работал когда-то начальником цеха на заводе, а на пенсии запил и стал невыносимым. У Людмилы Петровны был когда-то дом в деревне — доставшийся от родителей. Но дом тот давно продали, лет пятнадцать назад, когда Виктор Степанович настоял — мол, всё равно развалится, а деньги пригодятся. Деньги, кстати, он пропил за полгода, а дом снесли новые хозяева и построили себе трёхэтажный особняк с мансардой.
Людмила Петровна тогда горевала, но куда ей было идти? Только к Виктору. И вот, прожив с ним почти четверть века, она вдруг узнаёт, что Виктор Степанович завёл себе молодуху — какую-то сорокапятилетнюю Ленку из их же дома, разведённую, с двумя детьми. Узнала она об этом случайно: соседка, сердобольная тётя Зина, шепнула на лавочке, что видела, как Виктор Степанович заходил в квартиру на первом этаже в половине одиннадцатого вечера и вид у него был такой… ну, сами понимаете. Людмила Петровна устроила скандал, Виктор Степанович не стал отпираться — просто взял и подал на развод, заявив, что ему надоела старая больная ворчунья и он хочет пожить для себя. Квартира, естественно, его, Людмила Петровна там была только прописана. Он дал ей неделю на сборы и сказал: «Вали, куда хочешь».
Вот так и получилось, что в один далеко не прекрасный вечер, когда Ирина мыла посуду после ужина, а Олег сидел перед телевизором и пил пиво, раздался звонок. Ирина вытерла руки, подошла к телефону, и голос дрожащий матери сказал:
— Ирка, я к тебе еду, сил моих больше нет. Он меня выгоняет, Ленку эту привёл. Мне некуда идти. Совсем некуда, дочка.
Ирина замерла, прижав трубку к уху. Она посмотрела на Олега — тот хрустел чипсами, пуская слюни на пульт. Что она могла ему сказать? Что везёт мать? Он и так не жаловал тёщу, считал её «бабой с языком без костей». Но деваться было некуда.
— Приезжай, — тихо сказала Ирина. — Только… будь готова. Олег не в духе.
Через три часа Людмила Петровна уже стояла на пороге с двумя сумками — тяжёлыми, старыми, перетянутыми бельевой верёвкой. Она выглядела ужасно: лицо опухшее от слёз и бессонницы, руки трясутся, на плечах — старенькое пальто, которое помнило ещё перестройку. Олег окинул тещу взглядом, не поднимаясь с дивана, буркнул что-то вроде «здрасьте» и снова уставился в телевизор. Ирина провела мать в маленькую комнату, где когда-то спала Оксана, постелила свежее бельё, поставила на тумбочку стакан воды.
— Ничего, мам, — сказала она, стараясь звучать бодрее, чем чувствовала. — Поживёшь пока. Что-нибудь придумаем.
— Тут? — спросила Людмила Петровна, оглядываясь с таким видом, будто её поселили в сарае. — Тут же теснота. И диван у тебя продавленный, я на таком спину сломаю.
— Мам, ну как есть, — вздохнула Ирина.
Так начались эти три месяца, которые превратили и без того шаткую жизнь в настоящий ад.
Поначалу Олег терпел, на удивление долго, почти две недели. Он даже несколько раз за ужином спросил Людмилу Петровну, как её здоровье, и один раз купил пачку её любимого печенья «Мария», которое она макала в чай. Но потом терпение лопнуло. Людмила Петровна оказалась не самой лёгкой гостьей. Она любила командовать, учить жизни, указывать, что неправильно лежит, что пыль не вытерта и суп пересолен. Каждое утро она начинала с того, что заходила на кухню и, пока Ирина собиралась на работу, начинала свою программу:
— Ирка, ты что, опять купила это дешёвое масло? В нём же одна пальма! Смотри, какой цвет у него! А яйца где брала? В магазине? Ну и дура, на рынке надо брать, дороже, но зато свои, деревенские. Олег твой вчера опять пьяный пришёл, я слышала, как он матерился. Что за мужик? Ты бы ему сказала, а то он так тебя лупить начнёт.
— Мам, хватит, — уставала Ирина. — Он не начнет. Просто устал на работе.
— Какой работе? Он же водилой работает, сидит в кабине, в ус не дует! А ты спину гнёшь, за копейки...
Олег эти разговоры слышал, потому что стены в квартире тонкие. Он сначала сжимал зубы, потом начал огрызаться. Первый серьёзный разговор произошёл через три недели.
Олег зашёл на кухню, где Людмила Петровна в очередной раз переставляла кастрюли на плите, объясняя Ирине, что «у нормальных хозяек всё стоит на своих местах». Он встал в дверях, сложил руки на груди и сказал:
— Слушай, Людмила Петровна, я тебя как человека прошу. Ты бы поменьше командовала, а? Не дома у себя.
— А где же мне командовать, Олежек? — сладко-ядовито ответила та. — Ты бы лучше на себя посмотрел. В квартире бардак, жена усталая, а ты только на диване валяешься.
— Это моя квартира, — голос Олега стал жёстче. — И мои порядки. Я тут решаю, кому что можно.
— Ну и что с того, что твоя? — не унималась Людмила Петровна. — Ирка полжизни здесь прожила, дочку тут вырастила. Семья же, а в семье все общее!
— Какая семья? — Олег засмеялся зло. — Мы с твоей дочерью уже двадцать лет как разведены. Она мне никто. Сожительница. И ты мне никто. Так что давай, веди себя хорошо, а то…
— А то, что? — Людмила Петровна упёрла руки в бока. — Выкинешь? Попробуй. Я в полицию заявлю, скажу, что угрожаешь.
— Да иди ты... в полицию! — рявкнул Олег.
Ирина стояла у плиты, сжимая половник, и чувствовала, как дрожат пальцы. Она перевела взгляд на мать. Та стояла раскрасневшаяся, с горящими глазами, как будто только что выиграла битву.
— Мама, ну зачем ты? — тихо спросила Ирина. — Он же вспыльчивый, ты знаешь. Он нас обеих вышвырнуть может.
— А ты не трясись, — отрезала мать. — Он боится, он без тебя пропадёт. Кому нужен такой алкаш? Только ты и терпишь. А я тебе помогаю, между прочим, я тебя уму-разуму учу.
— Спасибо за науку, — горько сказала Ирина.
Время шло, и атмосфера в квартире становилась всё более невыносимой. Людмила Петровна болела — то давление, то суставы, то сердце схватит. Она ходила по врачам, таскала оттуда кучи рецептов, жаловалась на жизнь, на маленькую пенсию, на то, что Ирина не уделяет ей достаточно внимания. Олег начал пить чаще. Раньше он позволял себе бутылку пива в будний день и две-три в выходной, теперь же перешёл на что-то покрепче — дешёвый коньяк из ближайшего ларька, от которого наутро болела голова и было противно на себя смотреть. Он приходил с работы, видел тещу на кухне, которая уже ждала его с новым замечанием, и молча наливал себе сто граммов.
— Опять он нажрался, — шептала Людмила Петровна дочери вечером. — Смотри, как его развезло. А ты терпишь. Нет чтобы ему сказать: или я, или бутылка.
— Да что ты к нему привязалась? — взрывалась иногда Ирина. — Ты же знаешь, он не бросит пить. Мне с ним жить, а ты только разжигаешь!
— Не только тебе с ним жить, — поджимала губы мать. — А с ним жить — себя не уважать. Давно надо было валить, пока не старая была.
— Куда валить? — Ирина разводила руками. — К Оксане? У них ипотека, они сами не знают, как вылезут.
— Оксана твоя дочь, должна помочь, — стояла на своём Людмила Петровна. — Позвони ей, скажи, пусть бабушку к себе возьмёт.
На исходе третьего месяца грянул гром. Олег пришёл с работы раньше обычного — где-то в пять вечера — и застал такую картину: Людмила Петровна сидит на его любимом диване, перед телевизором, и смотрит какой-то сериал про любовь, а на журнальном столике — её лекарства, очки, стакан с недопитым чаем и вязание, которое она растянула на полдивана. Он скинул ботинки, прошёл в комнату и замер.
— Людмила Петровна, — сказал он с нажимом. — А ну-ка освободи диван. Я устал, хочу прилечь.
— Что ж ты, как барин, — не оборачиваясь, ответила та. — Сядь на стул. А я вот пятую серию не досмотрела, через пятнадцать минут конец.
— Я сказал, освободи диван, — Олег повысил голос.
— А я сказала — не мешай, — отрезала Людмила Петровна. — И вообще, Олег, ты бы хоть раз нормально поздоровался. Пришёл, как чёрт на порог.
Этого оказалось достаточно. Олег подошёл к дивану, схватил её вязание и швырнул на пол, клубки покатились под стол. Людмила Петровна вскочила, ее лицо перекосилось.
— Ты что, ирод, делаешь? — закричала она. — Ты мои вещи трогать не смей! Я здесь живу, пока дочка не решит вопрос!
— Вопрос решён, — рявкнул Олег, развернулся и пошёл на кухню, откуда через минуту вышел уже с телефоном в руке. — Ирка, ты где? Дуй домой, срочно. Твоя мать переходит все границы. Я больше не намерен терпеть ее в своём доме. Пусть валит туда, откуда пришла. Или я сейчас сам её вещи соберу и выставлю за дверь, вместе с клубками этими.
Ирина была на работе, до конца смены оставался час. Она услышала в трубке истерику матери на фоне — та что-то кричала про «жильё», про то, что «Олег не имеет права». Сердце ухнуло в пятки. Она отпросилась пораньше, накинула пальто и помчалась на автобус, всю дорогу прокручивая в голове варианты. Но их не было. Абсолютно.
Когда она вошла в квартиру, картина была хуже некуда. Олег, красный, потный, с бешеными глазами, стоял в прихожей и держал в руке сумку Людмилы Петровны, из которой вываливались какие-то тряпки. Людмила Петровна сидела на банкетке у двери, сжимая в руках пакет с документами, и тихо плакала. Первый раз за три месяца Ирина видела мать такой: не злой, не командующей, а просто старой, несчастной, выброшенной на помойку женщиной.
— Ирина, — Олег повернулся к ней. — Слушай сюда внимательно. Я всё сказал твоей матери. У неё есть час, чтобы собрать всё и убраться из моей квартиры. Ты можешь идти с ней, можешь оставаться, мне без разницы. Но эту фурию я здесь видеть не желаю. Она мне все нервы вымотала, делает из меня ничтожество при каждой возможности.
— Олег, ну подожди, — Ирина попыталась взять его за руку, но он отдёрнул локоть. — Давай поговорим спокойно. Куда она пойдёт? На улицу? Ты же не зверь.
— Я не зверь, я три месяца терпел, — он кричал, брызгая слюной. — Три месяца, Ирина! Я молчал, когда она мою еду критиковала, когда мои вещи перекладывала, когда говорила, что я ничтожество. А сегодня она мой диван заняла, понимаешь? Мой диван, на котором я отдыхаю! Я пришёл с работы, хотел отдохнуть, а она мне — сядь на стул! Ну всё, хватит.
— Ты же знаешь, ей некуда идти, — Ирина чувствовала, как её голос становится противно-умоляющим. — Мама старенькая, больная. Дай ей хотя бы месяц, я найду что-нибудь, я узнаю про какие-нибудь дома престарелых, социальные гостиницы, что-то…
— Месяц? — Олег засмеялся. — Ты помнишь, что говорила, когда она приперлась? «Не на долго, Олежек, пару недель, мама квартиру снимет». Где квартира? Ты сама знаешь, что никто ничего снимать не будет. Она просто вцепилась в нас и не отлипнет. А я не хочу. Мне сорок девять лет, я хочу спокойно дожить в своей квартире, без этой… — он кивнул на Людмилу Петровну, — без этой грымзы.
— Сам ты грымза! — выкрикнула Людмила Петровна, вскакивая с табуретки. — Пьянь подзаборная! Дочь мою загубил, молодость у неё отнял, а теперь ещё и меня на улицу! Да знаешь ты, что за такие дела… — договорить она не успела, потому что Олег схватил её сумку, открыл входную дверь и буквально вышвырнул вещи на лестничную клетку.
— Вон, — сказал он, показывая рукой на дверь. — Вон отсюда, пока я полицию не вызвал. Они быстро объяснят, кто в квартире лишний.
Ирина бросилась между ними, расталкивая их в стороны, пытаясь что-то крикнуть, но Олег оттолкнул её. Не сильно, но достаточно, чтобы она ударилась плечом о косяк и зашипела от боли. Людмила Петровна, видя, что дело принимает серьёзный оборот, вдруг затихла, начала подбирать свои тряпки, склонив голову.
— Мама, мамочка, подожди, — Ирина рванула за ней, но Олег захлопнул дверь перед самым её носом и повернул ключ.
— Не смей открывать, — сказал он. — Я серьёзно, Ирина. Если ты сейчас выйдешь за ней, я не пущу обратно. Выбирай: или ты живёшь здесь, со мной, или идёшь на все четыре стороны со своей мамочкой. Решай.
Ирина стояла у закрытой двери, прижимаясь лбом к дерматину, и слышала, как за дверью мать возится с сумками, как шаркают её старые ноги по бетонному полу, как открывается лифт и как захлопывается дверь кабины.
Она медленно повернулась к Олегу. Тот уже сидел на диване и наливал себе коньяк. Руки у него тряслись, наверное, от злости. Ирина прошла на кухню, села на табуретку, обхватила себя руками и принялась раскачиваться вперёд-назад, как делала в детстве, когда боялась грозы.
На следующий день она позвонила дочери. Оксана взяла трубку не сразу, а на заднем плане слышался голос Романа, который кого-то поливал отборным матом.
— Мам, привет, — голос у Оксаны был недовольный. — Ты чего? Поздно уже.
— Оксан, слушай, — Ирина замялась, подбирая слова. — Бабушку твою… ну, Олег выставил. Я ей звонила и узнала, что она сейчас в хостеле. Сказала, что сняла койко место за двести рублей в сутки. С чужими бабами в комнате. Я не знаю, что делать. Может, вы её возьмёте? Ненадолго, пока я… пока мы что-нибудь придумаем.
Ирина слышала, как дочь переспрашивает у Романа, тот что-то бурчит, потом шум.
— Мам, — голос Оксаны стал жёстче, почти как у Олега. — Ты вообще в своём уме? У нас всего сорок квадратов. Если мы бабушку сюда возьмём, нам самим спать негде будет. Ромашка говорит, что его мать и так обижается, что мы к себе не зовем, а тут ещё постороннего человека… Ну пойми ты, мы не можем.
— Она не посторонний человек, — тихо сказала Ирина. — Она твоя бабушка. Она тебя нянчила, когда ты маленькая была, помнишь? Она из деревни яблоки возила, варенье варила.
— Помню, конечно, помню, — голос Оксаны дрогнул, но тут же снова стал твёрдым. — Но сейчас другие времена. Сами еле концы с концами сводим. У Ромы зарплату урезали. Я тебе помогу, чем смогу. Тысячу рублей переведу, купи ей хлеба, колбасы… Но жить к нам, уж извини, никак. Нет, мама. Бабушка не выдержит, да и мы не выдержим.
— Понятно, — Ирина почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты права. Извини, что побеспокоила.
— Мам, не обижайся, — Оксана вздохнула. — Ты лучше с Олегом поговори. Пусть он бабушке квартиру снимет. У него же машина, подработки бывают.
— Он сказал, что не будет, — Ирина вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Говорит, не потянет тридцать-сорок тысяч за однушку. И не собирается.
— Ну, тогда не знаю, — в голосе дочери прозвучало раздражение. — Сама разбирайся, мам. Ты взрослая женщина, я тебе не советчик.
И она положила трубку.
Ирина ещё долго сидела на кухне. За стенкой Олег досматривал какой-то боевик, звук был приглушённый, но она всё равно слышала выстрелы и взрывы. Ей казалось, что эти выстрелы — внутри неё, и каждый рвёт кусок души в клочья.
На следующий день она поехала в тот хостел, который назвала мать. За обшарпанной дверью, в подвале старого дома, пахло носками и кошачьей мочой. Мать сидела на железной койке, застеленной простынёй в жёлтых пятнах, и смотрела в стену. В комнате, кроме неё, было ещё две женщины — одна спала, свернувшись калачиком, вторая красила ногти ярко-розовым лаком, напевая что-то себе под нос.
— Мам, — позвала Ирина, присаживаясь на край койки.
— А, пришла, — Людмила Петровна не обернулась. — Проведать? Или опять сказать, что ничего не можешь? Я уж привыкла, дочка. Не переживай, я тут не одна. Вон, с Валентиной подружилась, — она кивнула на женщину, которая красила ногти. — Она тоже в такой же ситуации. Муж выгнал, дети не взяли. Теперь тут живём, как бомжи. Хоть не на вокзале.
— Мам, я сейчас… — Ирина замялась. — Я поговорю с Олегом ещё раз. Может, он согласится за квартиру платить.
— Не надо, — отрезала мать. — Ничего он не согласится. Я его знаю. Ты лучше со своей дочкой поговори. Внучка моя родная может пустит. А ты… ты себе жизнь устраивай. Нечего из-за меня с мужиком ссориться. Он хоть и козёл, а кормит тебя, крыша есть.
Ирина хотела сказать что-то про любовь, про долг, про то, что нельзя бросать мать в подвале, но слова застряли в горле. Она обняла Людмилу Петровну — та была сухая, костлявая, пахла старостью, и заплакала прямо ей в плечо.
— Не реви, дура, — прошептала мать. — Живи. А я как-нибудь...
Вернувшись домой, Ирина застала Олега в благодушном настроении. Он починил кран на кухне и теперь чувствовал себя героем. Он даже предложил ей чай с плюшками, которые купил по дороге.
— Ну что, — спросил он, жуя плюшку. — Навестила? Как там наша бродяжка?
— Не называй её так, — тихо сказала Ирина. — Она моя мать.
— Твоя мать, не моя, — Олег пожал плечами. — И вообще, Ир, ты на меня не обижайся. Я обычный мужик и хочу жить в своём доме без скандалов. Если бы она помалкивала и не лезла, никто бы её не трогал. А она сама напросилась. Так что, ты как хочешь, а я свою позицию не изменю.
Ирина посмотрела на него, на его сытое, довольное лицо, на пузо, выпирающее из-под майки, на жирные руки, и вдруг с ужасающей ясностью поняла, что ненавидит его. Ненавидит так сильно, что готова взять нож и…
Но она не взяла. Вместо этого она молча прошла в маленькую комнату, где до сих пор стоял запах маминых лекарств, легла на диван и уставилась в потолок.
Она думала о том, как сложилась её жизнь. Двадцать семь лет — почти целая жизнь — с мужчиной, который не женился на ней снова, не записал на неё квартиру, не считал её женой, а просто терпел, пока удобно. И она терпела его пьянство, грубость, равнодушие, потому что боялась остаться одна, потому что некуда было идти. Дочь не взяла бы, а мать сама оказалась на улице.
Через три дня она снова поехала в хостел, отвезла матери продукты, тёплые носки и пять тысяч рублей, которые тайком вытащила из Олеговой куртки, пока он спал. Мать приняла деньги молча, без благодарности, только спросила:
— А долго мне тут?
— Не знаю, мама, — честно сказала Ирина. — Я что-нибудь придумаю.
Она ничего не придумала. Олег наотрез отказался платить за съём. Дочь больше не брала трубку, а когда Ирина приехала к ней сама — та встала на пороге, загородив проход, и сквозь зубы процедила:
— Мама, ну что ты ходишь? Я же сказала — нет. И мужу моему не нравится, что ты тут появляешься. Он думает, ты просить пришла. Не позорь меня.
Ирина ушла, чувствуя себя нищей просительницей. Она вернулась в квартиру к Олегу, потому что больше некуда было вернуться.
А Людмила Петровна всё ещё жила в подвале на железной койке, молилась на иконку, которую выменяла у соседки на пачку печенья, и ждала. Чего? Она и сама не знала. Может быть, смерти, или чуда. Но чудес, как известно, для таких, как она, не случается.
Ирина уже не звонила матери. Стыдно было слышать её голос. Она просто переводила ей по тысяче рублей в неделю, откладывая из своей и без того нищенской зарплаты.
Иногда по ночам, когда Олег храпел, раскинув ноги, Ирина вставала, подходила к окну и смотрела на звёзды. Она загадывала желание — одно и то же, уже много лет подряд: чтобы у неё была своя квартира. Чтобы можно было забрать мать, поставить ей кровать, включить её любимый сериал. Но звёзды, как назло, в этом городе было не разглядеть — слишком ярко горели уличные фонари, слишком плотно стояли дома, и небу просто не оставалось места.
А утром всё начиналось заново: Олег пил кофе, чавкал, ругался на пробки. Ирина собиралась на работу, проходила мимо маленькой комнаты, где всё ещё стояла мамина кружка на тумбочке, и ничего не говорила. Потому что говорить было нечего. И некому.