Резкий запах приторной ванили ударил в ноздри раньше, чем щелкнул замок. Вадим терпеть не мог сладкий парфюм. Значит, на его пиджаке висели чужие духи.
Он подошел к кровати, брезгливо переложил трубку катетера двумя пальцами, словно боялся подцепить заразу.
— Опять слюни, Рита, — Вадим достал из кармана бумажный платок и жестко, царапая кожу, вытер ей подбородок. — Эта твоя сиделка совсем мышей не ловит. Выгоню стерву.
Рита смотрела сквозь него. На обоях над шкафом отклеился угол, обнажив серую штукатурку. За три месяца после аварии она выучила каждую трещину в этой спальне. Внутри нее билась, кричала и металась живая женщина, но снаружи остался только кусок мяса, запертый в параличе. Травма шейного отдела. Врачи назвали это «синдромом запертого человека».
Вадим стянул галстук, бросил его на спинку кресла. Налил себе виски из графина на тумбочке — прямо над ухом Риты звякнуло стекло.
— Знаешь, я сегодня присматривал нам дом в Испании, — он сделал глоток, поморщился. — Твой отец, наконец, подписал документы по слиянию активов. Сказал: «Ты хороший муж, Вадик. Настоящий. Не бросил мою девочку».
Он наклонился. Запах перегара, дорогого табака и той самой мерзкой ванили накрыл Риту с головой.
— Старый идиот, — шепнул Вадим почти ласково. — Если бы он знал, как меня тошнит от этого запаха хлорки и немытого тела. Но ты лежи, солнышко. Лежи. Пока ты дышишь, я управляю холдингом. Ирине, кстати, тоже нравится Испания.
Внутри у Риты что-то оборвалось. Ледяная ярость, густая и темная, как мазут, затопила грудную клетку. Она не могла кричать. Не могла плюнуть ему в лицо. Но на периферии сознания, там, где заканчивалась мертвая пустота ее тела, слабо, едва заметно дернулась фаланга указательного пальца на левой руке. Это была еще не власть над телом. Но это был спусковой крючок.
Дверь хлопнула. Вадим ушел в душ, включив воду на полную мощность.
На следующий день приехала Даша. Она всегда врывалась в комнату как сквозняк — с улицы, пропахшая выхлопными газами и ментоловыми сигаретами, громкая, с размазанной тушью под глазами. Вадим ненавидел Дашу. Даша платила ему взаимностью.
— Ну что, подруга, — Даша швырнула сумку на пол, придвинула стул вплотную к кровати и взяла Риту за руку. Ее пальцы были холодными с улицы. — Этот упырь твой опять на меня на входе вызверился. Говорит, я тебе давление поднимаю.
Даша осеклась. Посмотрела на бледное, маскообразное лицо Риты.
— Господи, Ритка… Как же я устала смотреть на тебя такую.
Рита собрала всю злость, накопленную за месяцы унижений. Всю свою ненависть к ванильным духам Вадима, к его снисходительному шепоту, к жалости отца. Она потянулась к левой руке. Нейрон за нейроном, выжигая искры в поврежденном мозге.
Указательный палец слабо царапнул Дашину ладонь.
Даша вздрогнула. Замерла.
— Рита? — голос дрогнул. — Это случайность, или…
Палец дернулся снова. Один раз. Да.
Даша побледнела так, что стали видны веснушки. Она оглянулась на дверь, словно Вадим мог стоять за ней.
— Ты… ты все слышишь? Понимаешь?
Один скребок по ладони.
— Твою мать, — выдохнула Даша, вытирая лоб рукавом свитера. — Твою мать. Так. Спокойно. У меня есть алфавит. Я буду называть буквы. Услышишь нужную — дави на палец. Поняла?
Один скребок.
Это была пытка. Буквы сливались, Рита проваливалась в темноту от истощения, но упрямо царапала кожу подруги. На то, чтобы собрать одно предложение, ушло сорок минут. Даша записывала буквы на чеке из супермаркета огрызком карандаша.
«О-Н У-Б-Л-Ю-Д-О-К В-С-Е О-Т-Б-Е-Р-Е-Т С-К-А-Ж-И О-Т-Ц-У»
Даша долго смотрела на смятый чек. Потом аккуратно сложила его, сунула в карман джинсов и наклонилась к самому уху Риты.
— Я поняла. Держись. Я выпотрошу этого урода.
Через три дня в доме появились чужие люди. Не врачи скорой помощи — сухие, молчаливые мужчины в строгих куртках. С ними был отец. Борис Николаевич постарел лет на десять, его лицо было серым, как мокрый асфальт. Вадима в комнате не было.
— Собирайте аппаратуру, — хрипло бросил отец старшему из бригады. — Перевозим ее в клинику.
В коридоре послышался срывющийся на визг голос Вадима:
— Борис Николаевич! Это опасно! Она не перенесет транспортировку! Я опекун, я запрещаю!
Отец вышел из спальни. Рита не видела его лица, но услышала звук глухого удара — словно тяжелый мешок упал на пол — и сдавленный хрип мужа.
— Ты больше не муж, — ровно сказал Борис Николаевич. — И не партнер. Если ты приблизишься к моей дочери ближе чем на километр, я закопаю тебя на стройке в промзоне. А теперь пошел вон из ее дома.
Хирурга звали Илья. У него были круги под глазами цвета баклажана и отвратительный характер. Он не смотрел Рите в глаза, только на снимки МРТ, развешанные на световом коробе.
— Костный осколок давит на ствол. Риск летального исхода на столе — семьдесят процентов. Овощем она вряд ли останется — либо встанет, либо сдохнет. Выбирайте, Борис Николаевич.
Отец посмотрел на Риту. Она чуть заметно моргнула два раза. Согласна.
Реабилитация пахла потом, жженой резиной тренажеров и рвотой. Никаких красивых возвращений к жизни под мотивирующую музыку. Рита училась глотать, давясь больничной кашей. Училась сидеть, падая лицом в подушки и воя от бессилия. Илья заходил раз в неделю, светил фонариком в зрачки, сухо бросал инструктору: «Слабо. Добавьте нагрузку на плечевой пояс», — и уходил.
Через восемь месяцев Рита сидела в кресле-каталке у окна реабилитационного центра. Шел ноябрьский дождь, размывая контуры голых деревьев.
Она держала в правой руке бумажный стаканчик с дешевым автоматовским кофе. Пальцы мелко дрожали, горячая коричневая жижа плескалась на края, обжигая кожу, капала на серые тренировочные штаны.
Дверь палаты скрипнула. Вошел отец. Сел на подоконник, закурил, нарушая все правила клиники.
— Вадима вчера видели на складе в Мытищах, — сказал он, стряхивая пепел в пустую банку из-под леденцов. — Работает кладовщиком. Его новая пассия ушла к какому-то турку.
Рита посмотрела на отца. Мышцы лица слушались плохо, улыбка вышла кривой, похожей на гримасу. Она поднесла стаканчик к губам, сделала глоток. Кофе был мерзким — кислым, с привкусом картона.
— Плевать, — хрипло, с трудом выдавливая из себя по слогам, произнесла она.
Она перевела взгляд на свои колени. Осторожно, концентрируясь до звона в ушах, Рита сдвинула правую стопу с подножки кресла на пол. Линолеум был холодным. Она почувствовала этот холод. И это было лучшее, что она ощущала за весь последний год.