Я не помню, чтобы кто-то в нашем дворе когда-либо спрашивал: «А ты какой национальности?» Это был вопрос из другого мира — не из нашего бакинского двора, где весна начиналась не по календарю, а с первого проросшего зёрнышка пшеницы.
— Ай, балам, смотри, семени уже зелёная стала! — кричала тётя Сара из второго подъезда, показывая на блюдце с аккуратно перевязанной красной ленточкой травой.
— Сабирли олун (потерпи), ещё пару дней — и стол накроем! — отвечала ей тётя Наиля, вытирая руки о фартук.
В нашем доме жили все: азербайджанцы, русские, евреи, армяне, лезгины. И Новруз почему-то был общим праздником для всех — не по указке сверху, а по внутреннему согласию.
За неделю до праздника двор начинал меняться. Кто-то выносил старые ковры — выбивать, кто-то белил бордюры, а мы, мальчишки, уже тайком собирали доски и ветки для будущих костров.
Вечерами женщины собирались у подъезда, чистили орехи, перебирали изюм и обсуждали главное:
— Пахлава уже готова?
— Ай, ещё нет, тесто должно “отдохнуть”…
— Шекербура без кардамона — это уже не шекербура, запомни!
Я сидел рядом, делал вид, что слушаю, а сам думал только об одном — когда же начнутся прыжки через костёр.
Праздник: огонь, смех и сладкий стол
Новруз приходил вечером — вместе с огнём.
Во дворе зажигали костры. Они были не очень большие, но для нас — целые горы пламени. Мы выстраивались в очередь, и каждый, перепрыгивая, кричал:
— Атдым-батдым, агырлыгым одлара! (Прыгнул — и все мои беды в огонь!)
— Эй, смотри, штаны не подпали! — смеялся Вагиф.
— Ты сам сначала перепрыгни! — отвечал ему Славка, собираясь с духом.
И никто не думал, кто как говорит — на русском, азербайджанском или вперемешку. Мы все понимали друг друга без перевода.
А потом начиналось самое главное — стол.
Я до сих пор помню этот запах: мёд, орехи, топлёное масло, ваниль…
На столе обязательно были:
- пахлава — слоёная, пропитанная сиропом, с орехами;
- шекербура — с узорами, будто их рисовали ювелиры;
- гогал — ароматный, жёлтый, с пряностями;
- крашеные яйца, которые мы потом разбивали друг о друга;
- и, конечно, семени — символ новой жизни.
— Попробуй, это моя пахлава! — гордо говорила тётя Амина.
— Ай, а у меня лучше! — не уступала тётя Мария, и все смеялись.
Сладости переходили из рук в руки, тарелки путешествовали по квартирам, а двери в этот день вообще не закрывались.
— Заходи, сосед! Праздник же!
— Ара, я только на минутку…
— Минутка у тебя будет завтра, сегодня сиди!
И сидели. До поздней ночи.
Двор без границ
Самое удивительное — это было ощущение, что весь двор становится одной семьёй.
Старики вспоминали своё детство, женщины делились рецептами, а мы — носились между столами, хватая то орех, то кусочек пахлавы.
Иногда кто-то приносил музыку.
Сначала звучали народные мелодии, потом вдруг переходили на эстраду — и уже никто не разбирал, где «своё», а где «чужое».
— Давай, давай, танцуй! — подбадривали соседи.
— Я не умею!
— Здесь все не умеют!
И правда — в этот вечер умело не умели все.
Я помню, как дядя Аркадий пытался танцевать азербайджанский танец, а тётя Гюльнара учила его правильно держать руки.
Помню, как бабушка тихо говорила:
— Вот это и есть настоящий праздник… когда люди вместе.
И тогда мне казалось, что так будет всегда.
Огонь, который не гаснет
К концу 80-х многое изменилось. Дворы стали тише, люди — осторожнее, а двери — чаще закрытыми. Но каждый раз, когда приходила весна, во дворах всё равно зажигался огонь, через который мы прыгали, и открывался тот стол, за которым не было чужих.
Новруз в Баку был не просто праздником — он был языком, на котором говорили все.
С праздником вас, с Новруз байрамы!
Пусть в вашем доме всегда будет тепло огня, сладость угощений и, самое главное, — люди, с которыми хочется делить этот день.