— Мама, ты где вообще?! Я звоню уже третий раз!
— Да здесь я, здесь. В этом твоём аэропорту сижу. Никуда не делась.
— И как ты?
— Как-как. Сижу на лавочке, как бездомная. Рядом какой-то мужик бутерброд жуёт, аж слышно на весь зал. Воспитания ноль.
Галина Михайловна поправила сумку на коленях и покосилась на табло. Буквы не менялись. «Рейс задержан». Уже шестой час подряд.
— Мам, ты поела хоть?
— Поела. Взяла там у них бутерброд за триста рублей. Триста, Алёна! Хлеб с сыром. Я дома такой делаю за двадцать копеек.
— Ну мам...
— Не «ну мам». Это называется грабёж средь бела дня. И кофе сто восемьдесят. Я спрашиваю — а покрепче можно? Говорит — можно, плюс сорок рублей. За что, спрашивается? За лишнюю ложку порошка?
— Мам, тебе деньги перевести?
— Не надо. Я не нищая пока. Просто возмутительно.
На соседнем кресле завозился ребёнок. Галина Михайловна покосилась — лет пять, не больше, таращится в планшет, орёт какой-то мультик на всю громкость. Мать рядом уткнулась в телефон, ноль внимания.
— Алён, а вы с Серёжей поссорились?
Пауза на том конце.
— С чего ты взяла?
— Ну он трубку не взял, когда я позвонила. Раньше всегда брал.
— Мам, он на работе просто.
— В воскресенье?
— У него проект.
Галина Михайловна поджала губы. Промолчала. Проект, конечно. Всегда проект.
— Ладно. Ты мне лучше скажи — сколько ждать ещё?
— На сайте написано — утро. Примерно девять.
— Примерно! Это замечательно. Значит, я тут ночевать должна?
— Мам, аэропорт большой, там есть зона отдыха, кресла...
— Кресла! Видела я эти кресла. Там ручки посередине, чтоб не лечь. Специально так придумали, чтоб люди не спали, а шли и тратили деньги. Я всё понимаю.
— Мам, ну не драматизируй.
— Я не драматизирую. Я констатирую факты.
Ребёнок рядом запустил планшет на ещё большую громкость. Галина Михайловна не выдержала — повернулась к матери:
— Вы не могли бы потише?
Молодая женщина подняла взгляд. Посмотрела так, будто Галина Михайловна попросила отдать кошелёк.
— Он смотрит мультики.
— Я вижу, что мультики. Но я по телефону разговариваю.
— Ну и разговаривайте.
Галина Михайловна открыла рот. Закрыла. Встала, подхватила сумку и пошла к другому ряду кресел — у окна, подальше.
— Мам, ты там?
— Тут. Пересела. Нет, ты слышала? Сидит, даже не извинилась. Дочке лет двадцать пять, а хамит как базарная.
— Мам, не связывайся.
— Я и не связываюсь. Я культурно сказала. Это она некультурно ответила.
За окном темнело. Самолёты взлетали и садились — чужие, не её. Галина Михайловна смотрела на огни взлётной полосы и думала, что надо было ехать поездом. Как всегда ехала. Тридцать лет поездом — и никаких задержек.
Но Алёна сказала: «Мам, ну что ты как в прошлом веке, возьми самолёт, быстрее доедешь». Вот и доехала.
— Алён.
— Что?
— Ты со мной встретишь завтра? Или Серёжа приедет?
Опять пауза. Чуть длиннее.
— Я приеду, мам. Конечно.
— Точно?
— Точно. Ты только напиши, когда посадку объявят.
— Хорошо.
Она убрала телефон. Огляделась. Зал гудел, двигался, жил своей жизнью — все куда-то торопились или, наоборот, сидели с таким видом, будто им здесь жить. Галина Михайловна достала из сумки вязание — клубок голубой шерсти, спицы, начатый детский носок. Внучке на зиму.
Соседка слева покосилась с интересом.
— Вяжете?
— Вяжу.
— Хорошо умеете. Я вот не умею никак. Мама учила, да я не далась.
Галина Михайловна чуть смягчилась.
— Дело нехитрое. Главное — не торопиться.
Соседку звали Тамара. Лет шестидесяти, крашеная в рыжий, с большими серьгами-кольцами, которые болтались при каждом движении головы. Летела к сыну в Краснодар — первый раз за два года.
— Он зовёт, зовёт, а я всё откладываю. То огород, то кошка, то одно, то другое. А потом думаю — да что я, в самом деле. Собралась и поехала.
— Правильно, — сказала Галина Михайловна, не отрываясь от спиц. — Они зовут, пока зовут. Потом перестают звать — и сами едешь.
Тамара помолчала.
— Это вы про свою?
— Про свою. Два года уговаривала приехать. Потом перестала уговаривать — я сама купила билет.
— А она рада?
Галина Михайловна чуть замедлила руки.
— Рада. Конечно, рада. Просто у неё своя жизнь. Работа, муж, всё своё. Я понимаю.
— Понимаете, — повторила Тамара без вопросительной интонации. Просто так.
Они помолчали. По залу протащили тележку с багажом, колесо скрипело на весь терминал. Объявили посадку на Москву — чужую, не их.
— А внуки есть? — спросила Тамара.
— Одна. Машенька, четыре года. — Галина Михайловна кивнула на носок. — Вот, везу.
— Носочки вяжете. Хорошая бабушка.
— Стараюсь. — Она усмехнулась. — Хотя вижу её раз в год, если повезёт.
Тамара покачала серьгами.
— Да уж. Раньше все рядом жили — через забор, через двор. Теперь все по разным городам. Внуки растут, а мы по фотографиям их узнаём.
Галина Михайловна ничего не ответила. Петля. Ещё петля.
За окном совсем стемнело.
Телефон завибрировал в половине одиннадцатого. Алёна.
— Мам, ты как там?
— Сижу. Познакомилась тут с одной женщиной, Тамарой. Нормальная.
— Хорошо. Мам, я хотела сказать... Завтра утром я, наверное, не смогу встретить. Серёжа машину взял, а я без прав, сама знаешь. Он обещал к девяти освободиться, но...
— Подожди. Ты же сказала — приедешь.
— Мам, ну я не знала, что он машину возьмёт с утра.
— Куда он поехал в воскресенье в девять утра?
Пауза.
— По делам.
— По каким делам, Алёна?
— Мам, ну не допрашивай меня, пожалуйста. Я такси вызову тебе, хорошо? Встретят, довезут, всё нормально.
Галина Михайловна убрала спицы на колени.
— То есть я прилечу в чужой город, и меня встретит чужой человек.
— Это таксист, мам, не чужой человек.
— Таксист — чужой человек. Я к дочери лечу, Алёна.
— Мам, ну что ты так...
— Нет, ты мне объясни. Я два года ждала, пока ты позовёшь. Потом сама купила билет. Просидела в аэропорту ночь. И теперь ты говоришь — такси?
На том конце что-то зашуршало. Голоса — приглушённые, неразборчивые. Серёжин, кажется.
— Мам, подожди секунду.
— Жду.
Тамара деликатно отвернулась к окну, сделала вид, что очень интересуется взлётной полосой.
Прошла минута. Другая.
— Мам.
— Тут.
— Серёжа говорит, что к десяти освободится. Встретим вместе.
Голос у Алёны был странный. Не виноватый — скорее усталый. Или это одно и то же, просто называется по-разному.
— Хорошо, — сказала Галина Михайловна ровно.
— Ты не сердишься?
— Нет.
— Мам, я слышу, что сердишься.
— Алёна, я не сержусь. Просто устала. Ночь всё-таки.
— Ты поспи там как-нибудь...
— Я попробую.
Она убрала телефон. Тамара повернулась обратно — будто и не слышала ничего.
— Всё нормально?
— Нормально, — сказала Галина Михайловна. Взяла спицы. Петля. Ещё петля. — Встретят.
— Это главное.
— Да. — Она посмотрела на носок. Маленький, голубой, с тремя готовыми рядами. — Главное.
Где-то в зале снова заплакал ребёнок. На табло по-прежнему горело: «Задержан».
В начале второго ночи Галина Михайловна всё-таки задремала — прямо на кресле, подложив сумку под голову. Спала неглубоко, вполуха, как спят люди, которые боятся пропустить объявление.
Разбудил её не голос из динамиков.
— Извините. Вы Галина Михайловна?
Она открыла глаза. Рядом стоял мужчина — лет сорока пяти, в куртке, с телефоном в руке. Незнакомый.
— Я... да. А вы кто?
— Я Серёжа. Муж Алёны.
Галина Михайловна села. Поправила волосы, оглянулась — Тамара спала через два кресла, накрывшись курткой.
— Вы как здесь? Ночь же.
— Алёна попросила. — Он немного помолчал. — Точнее, не попросила. Поругались мы. Она сказала, что мать ночью одна в аэропорту сидит, а я по делам езжу. Ну и... вот.
Галина Михайловна смотрела на него. Серёжа был такой же, как на фотографиях — широкоплечий, немного хмурый, с такими глазами, которые смотрят прямо и без лишних слов.
— Зачем приехал-то? Рейс только утром.
— Знаю. Просто... — Он сел рядом, поставил на колени пакет. — Алёна пирожки передала. С капустой. Говорит, вы любите с капустой.
Галина Михайловна открыла пакет. Пирожки были тёплые — значит, только из духовки. В ночь на понедельник.
— Она пекла сейчас?
— Час назад поставила. Я пока ехал — она пекла.
Что-то сдвинулось у Галины Михайловны внутри. Она развернула один пирожок, откусила. Капуста, яйцо, чуть пережаренный лучок — точно как она сама всегда делала.
— Научилась всё-таки.
— Она у вас способная, — сказал Серёжа без иронии.
— Серёжа. — Галина Михайловна посмотрела на него. — Вы поругались из-за меня?
— Не из-за вас. — Он глянул в сторону, потом обратно. — Мы давно уже... В общем, тут дело не в аэропорте.
— Давно?
— Месяца три. То одно, то другое. Она думает — я не замечаю, как ей тяжело. Я думаю — она не замечает, как я стараюсь. Обычное дело, наверное.
— Обычное, — согласилась Галина Михайловна. — Я с Колей своим так же двадцать лет прожила. То я не замечаю, то он. А потом он возьми и заметь — уже поздно.
Серёжа помолчал.
— Вы думаете, у нас так же будет?
— Не знаю. — Она взяла второй пирожок. — Ты же приехал в два ночи. Значит, замечаешь.
Он усмехнулся — чуть, краем.
— Алёна сказала: езжай, не езжай — сам решай. Я подумал полчаса и поехал.
— Правильно сделал.
За окном прошёл грузовой погрузчик, мигая жёлтыми огнями. В зале стало совсем тихо — редкие пассажиры спали вповалку на креслах, кто-то на полу прямо, на куртке.
— Галина Михайловна, вы на Алёну не обижайтесь. Она про вас говорит — только хорошее. Просто... не умеет. Показывать.
— Я знаю, что не умеет. — Голос у неё получился ровный. — В меня пошла. Я тоже не умела. Пока не поздно стало.
Серёжа посмотрел на пакет.
— Она ещё просила передать — утром сама приедет. С Машенькой.
Галина Михайловна остановилась.
— С Машенькой? В такую рань?
— Говорит, пусть бабушку встречает. Запомнит.
Она ничего не сказала. Просто сидела и держала в руках тёплый пирожок, и смотрела на жёлтые огни за стеклом.
Тамара зашевелилась на соседнем кресле, приоткрыла глаз.
— Встретили? — спросила сонно.
— Встретили, — сказала Галина Михайловна.
Рейс объявили в восемь сорок семь.
Тамара первая услышала — толкнула Галину Михайловну локтем, хотя та уже не спала. Сидела, смотрела в окно на розовое небо над полосой.
— Ну вот, — сказала Тамара и начала собирать пакеты. — Дождались.
Серёжа к тому времени тоже задремал — прямо так, в куртке, запрокинув голову. Галина Михайловна потрогала его за плечо.
— Серёжа. Посадку объявили.
Он встрепенулся, огляделся, вспомнил где находится.
— Уже? — Потёр лицо. — Я провожу вас до входа.
— Не надо. Иди домой, поспи хоть немного.
— Алёна убьёт, если я вас не провожу.
Галина Михайловна усмехнулась.
— Тогда проводи.
У входа на посадку Тамара обняла её неожиданно крепко — по-свойски, как обнимают люди, которые провели бок о бок долгую ночь.
— Вы главное — не молчите там. Приедете и скажите всё, что думаете. По-хорошему.
— Постараюсь.
— Не постараюсь, а скажите. — Тамара погрозила пальцем и пошла в поток пассажиров.
Серёжа стоял рядом, мял в руках ключи от машины.
— Галина Михайловна. Вы там... Алёнку не ругайте сильно. Ладно?
— А ты её не обижай. — Она посмотрела на него прямо. — Договорились?
Он кивнул. Без слов.
Она уже шагнула в очередь, когда телефон завибрировал. Алёна прислала фотографию — Машенька в пальтишке, со смешными косичками, держит лист бумаги. На листе кривыми буквами: БАБУЛЯ ПРИЛЕТАЙ.
Галина Михайловна остановилась прямо в проходе. Пассажиры огибали её с двух сторон.
Убрала телефон. Подхватила сумку. Пошла к самолёту.
Носок для Машеньки лежал в боковом кармане — почти готовый. Второй довяжет уже там.