Знаете, я всегда считал себя человеком здравомыслящим. Ну, то есть, из тех, кто не верит в сказки про говорящих зверей и дружбу кошки с мышкой. Жизнь, она такая — всё расставляет по местам. Кот ест мышей, лиса ест кур, а собака гоняет кошек. Всё логично, всё понятно, всё по правилам природы.
Но потом в моей жизни появился сосед Петрович, и все мои стройные представления о мироустройстве рассыпались, как карточный домик на сквозняке.
Петрович — это отдельная история. Семьдесят два года, борода лопатой, руки как у кузнеца, и взгляд такой, будто он видит тебя насквозь вместе с твоими недостатками. Живёт на даче круглый год, потому что, по его словам, «в городе дышать нечем и люди там стали какие-то ненастоящие». Спорить с ним было бесполезно. Я пробовал — не советую.
Так вот, именно к Петровичу однажды августовским вечером я забрёл на чай. Просто так, от скуки. Сижу, значит, на его веранде, пью чай с малиновым вареньем, смотрю на огород и вдруг вижу такое, от чего чуть не выронил кружку.
По огороду, деловито переставляя лапы, шагает здоровенный рыжий кот. А рядом с ним — утка. Самая обычная серая утка с оранжевым клювом. И они идут рядом, плечом к плечу, если так вообще можно сказать про кота и утку. Кот что-то вынюхивает в траве, утка крякает себе под нос, и оба совершенно не обращают друг на друга внимания — в том смысле, что никто никого не гоняет и не щипает.
— Петрович, — говорю я осторожно, — у тебя кот с уткой дружит?
Петрович посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что спросил что-то совершенно очевидное.
— А что тут такого? — говорит он. — Васька с Нюркой уже три года вместе. Спят рядом, едят из одной миски, и вообще.
— Подожди, — говорю я, — как это из одной миски? Кот и утка?
— Ну а что? Обоим нравится варёная рыба. Чего им делить?
Я отставил кружку и попросил рассказать поподробнее. Петрович помолчал немного, потом вздохнул и начал.
Васька появился у него котёнком, которого подбросили под забор в коробке из-под обуви. Мокрый, орущий, размером с кулак. Петрович его выходил, откормил, и кот вырос в солидного рыжего зверя с характером. Охотился исправно, мышей в доме не было в принципе, и вообще жил Васька как барин — сытно и с достоинством.
А потом сосед через три участка уехал в город насовсем и попросил Петровича приютить двух уток и одного селезня. Петрович согласился — он вообще никому не умеет отказывать, хотя вид делает грозный. Уток поселили в небольшой загородке у колодца. Селезень оказался птицей нервной и агрессивной, а вот одна из уток, которую Петрович назвал Нюркой, была совершенно спокойной и даже, как он выразился, «вдумчивой».
— Это как — вдумчивой? — переспросил я.
— Ну вот так, — сказал Петрович. — Смотрит на тебя и думает о чём-то своём. Не орёт, не суетится. Смотрит.
Васька поначалу отнёсся к новым жильцам с профессиональным охотничьим интересом. Несколько дней ходил вокруг загородки, приглядывался. Петрович уже приготовился разнимать конфликт, но всё вышло иначе.
В один из вечеров Нюрка подошла к сетке загородки и уставилась на Ваську. Кот уставился в ответ. Они смотрели друг на друга, наверное, минут десять. Петрович наблюдал из окна, ожидая худшего. Потом Васька сел, обернул хвост вокруг лап и начал умываться. Нюрка постояла ещё немного, крякнула и ушла к кормушке.
На следующий день всё повторилось. И послезавтра тоже. Через неделю Петрович заметил, что Васька сидит уже не перед загородкой, а прямо у её стенки, вплотную. И Нюрка — с той стороны, тоже вплотную. Спят.
— Ну вот с этого и началось, — сказал Петрович, прихлёбывая чай. — Я потом загородку убрал, незачем держать. Нюрка всё равно из неё выбиралась, когда хотела.
Я слушал и, честно говоря, не очень верил. Мало ли что привидится старому дачнику от одиноких вечеров и крепкого чая. Но тут как раз Васька и Нюрка добрались до веранды и устроились у ног Петровича. Кот лёг, вытянув лапы, утка примостилась рядом так, что её бок касался его бока. И оба мгновенно, как по команде, закрыли глаза.
Я смотрел на это минуты три, не меньше. Потом говорю:
— Петрович, а они вообще не ссорятся?
— Бывает, — говорит он невозмутимо. — Васька иногда лезет к Нюркиной миске раньше времени, она его клюёт. Он обижается, уходит на крышу, сидит там. Потом спускается, она крякнет пару раз, он потрётся о неё головой — и всё, помирились.
— То есть они ещё и мирятся?
— А ты думал, — говорит Петрович с таким видом, будто это я тут говорю несуразицы.
Я пошёл домой в некотором смятении чувств и по дороге думал: ну хорошо, кот и утка — это, конечно, удивительно. Но, может быть, это случайность? Может, просто характеры у них такие мирные?
А потом я вспомнил историю, которую рассказывала моя тётя Галя из Тамбова, и понял, что случайностью тут не пахнет.
Тётя Галя держала в своё время небольшое хозяйство — козу Маньку, трёх кур и пса Полкана, помесь дворняги с чем-то неизвестным, но явно крупным. Полкан был псом серьёзным, на чужих лаял до хрипоты, но своих любил всей своей немаленькой душой.
Манька появилась у тёти Гали козлёнком — маленьким, нескладным, на дрожащих ножках. Полкан, когда её впервые увидел, обнюхал со всех сторон, потом лизнул в нос и лёг рядом. Тётя Галя говорила, что у неё тогда аж сердце защемило от умиления.
Коза выросла — рослая, белая, с маленькими рожками и характером не менее крутым, чем у Петровичева Васьки. Гуляла где хотела, ела что попало, и однажды сжевала кусок тётигалиного фартука прямо с верёвки, где тот сушился. Но Полкан её обожал совершенно безоговорочно.
По вечерам они ложились рядом у крыльца — коза и пёс. Полкан клал голову Маньке на спину, та жевала что-нибудь своё и иногда, задумавшись, жевала заодно и его ухо. Полкан терпел.
— Он её охранял, — рассказывала тётя Галя. — Однажды соседский бык вырвался и пошёл на Маньку. Так Полкан стал между ними и такое устроил — бык развернулся и убежал. Представляешь? Бык от собаки убежал! Потому что Полкан орал так, что у меня в доме стёкла дребезжали.
Я тогда посмеялся над этой историей. А сейчас думаю — смеяться-то особо и нечему. Полкан просто защищал друга. Самого настоящего друга, пусть и рогатого.
Но самую невероятную историю я слышал не от соседа и не от тёти. Её рассказала женщина по имени Людмила Сергеевна — мы познакомились на рынке, совершенно случайно, когда оба тянулись к одному и тому же кочану капусты. Разговорились. Она из деревни, приехала к дочери погостить, и такая оказалась рассказчица — заслушаешься.
У них в деревне жил мужик по имени Фёдор. Пчеловод. Ульи держал за домом, мёд продавал, жил неплохо. И была у него собака — Дружок, рыжий, лохматый, уши торчком. Обычная деревенская собака, каких тысячи.
Однажды Фёдор нашёл в лесу раненого ворона. Птица упала с дерева — не то крыло повредила, не то ещё что-то случилось. Фёдор принёс её домой, выходил, и ворон остался. Назвал его Фёдор — Карлом. Почему Карлом — никто не знал, и сам Фёдор, судя по всему, тоже.
Карл оказался птицей умной и скандальной. Быстро понял, что в этом доме он не пленник, а полноправный жилец, и начал вести себя соответственно. Таскал с верёвки носки, прятал ложки, однажды унёс паспорт Фёдора и закопал его под смородиновым кустом. Фёдор потом час искал.
Дружок поначалу на Карла рычал. Карл в ответ орал таким голосом, что соседи выходили посмотреть — не режут ли кого. Потом они как-то неожиданно для всех успокоились и начали существовать рядом в состоянии осторожного перемирия.
А потом — Людмила Сергеевна сама видела, клянётся, — они начали играть. Карл прилетал к миске Дружка, брал кусок хлеба и улетал на забор. Дружок смотрел. Карл возвращал кусок обратно. Дружок смотрел. Потом Дружок брал кусок, относил к будке, снова клал. Карл прилетал, забирал и клал в миску. И так по несколько раз.
— Это они что делали? — спрашиваю я.
— Играли, — говорит Людмила Сергеевна просто. — Вот именно что играли. Я сначала думала — мерещится. Позвала мужа. Муж постоял, посмотрел и говорит: «Нет, ты только посмотри на них».
Но самое удивительное было не это. Дружок иногда уходил далеко — по своим собачьим делам, ну там, побродить, что-нибудь учуять. И вот однажды он ушёл и долго не возвращался. Фёдор уже беспокоиться начал. А Карл вдруг снялся с забора, покружил над двором и улетел в сторону леса. Через полчаса вернулся, покружил над Фёдором, покричал, снова полетел в ту же сторону. Фёдор пошёл следом.
Дружок лежал в канаве у дороги — лапу застрял между камнями, не мог вытащить. Не то чтобы серьёзно, но вот так встрял и сам не выбрался. Фёдор вытащил, осмотрел — всё нормально. Дружок облизал ему руки и побежал домой. Карл летел следом и орал всю дорогу.
— Он его нашёл и привёл хозяина, — говорит Людмила Сергеевна. — Ворон. Нашёл и привёл. Это как вообще?
Я не знаю, как это объяснить. Честно — не знаю. Может, у животных есть что-то такое, о чём мы, с нашими умными книжками и научными теориями, просто не догадываемся. Что-то, что позволяет им видеть друг в друге не чужака и не добычу, а — своего. Просто своего.
Мне кажется, вот в чём дело. Мы привыкли думать, что дружба — это что-то очень сложное. Общие интересы, долгие разговоры, взаимопонимание. А они, звери эти, ничего такого не знают. Они просто однажды садятся рядом. Смотрят друг на друга. И решают: вот этот — мой. И всё. Больше ничего не нужно.
Петрович, когда я ему это высказал при следующей встрече, помолчал, почесал бороду и сказал:
— Ну вот, дошло наконец. А то всё удивлялся — кот и утка, кот и утка. Это же просто. Они не думают, плохой он или хорошей породы, или выгодно ли с ним дружить. Просто — нравится рядом, и всё.
Васька в этот момент прыгнул на скамейку и улёгся прямо на Петровичевы газеты. Нюрка, переваливаясь, подошла, потыкалась клювом в кошачий бок и устроилась рядом.
Я смотрел на них и думал: а ведь, наверное, Петрович прав. Может, мы просто слишком много думаем, когда дружим. А надо — просто садиться рядом. И всё.
Хотя, конечно, с людьми всегда всё сложнее. Но это уже совсем другая история.