Галина Петровна проснулась раньше будильника, как это часто бывало с тех пор, как она вышла на пенсию. За окном ещё темно, в комнате тихо, только где-то в ногах кровати сопит её Буян — крупный рыжий дворняга с белой отметиной на лбу, которого она подобрала три года назад возле рынка. Тогда он был тощим, перепуганным, с колтунами в шерсти, и смотрел на неё с такой надеждой, что она не устояла — хотя дочь Светлана и предупреждала её: «Мама, ну куда тебе собака, ты сама еле ходишь».
— Хожу я нормально, — буркнула тогда Галина Петровна и посадила Буяна в свою хозяйственную сумку, прикрыв сверху курткой.
Светлана потом приехала, увидела собаку и только махнула рукой:
— Ну ты, мам, и чудачка.
Буян в ответ на это осторожно подошёл к Светлане, обнюхал её туфли и положил морду ей на колено. Дочь потрепала его за ухом и больше к этой теме не возвращалась.
Жила Галина Петровна одна в двухкомнатной квартире на третьем этаже старой панельки на краю города. Муж умер давно, дочь с зятем и внуками — в другом городе, навещали раз в год, звонили чаще. Соседи — люди занятые, каждый при своём деле. Так что Буян был для неё и компанией, и поводом выйти на улицу дважды в день, и, если говорить честно, главным живым существом, ради которого хотелось вставать по утрам.
Она кормила его варёной курицей с кашей, расчёсывала ему шерсть старой расчёской, разговаривала с ним так, как разговаривают с умным собеседником — обстоятельно и без спешки. Буян слушал внимательно, наклонял голову набок и иногда негромко тявкал, словно отвечал по существу.
В конце октября Галина Петровна почувствовала себя нехорошо. Поднялось давление, заболела голова, и она решила не идти на утреннюю прогулку — просто выпустить Буяна во двор самого, благо калитка у подъезда была закрыта, и дальше двора он не уходил. Так делала иногда, когда совсем уж скручивало.
Она открыла дверь, Буян выбежал, она вернулась в спальню и прилегла. Давление не отпускало. Она приняла таблетку, полежала, но лучше не стало — наоборот, перед глазами начало плыть, рука онемела от плеча до кончиков пальцев. Галина Петровна попыталась дотянуться до телефона на тумбочке и не смогла — рука не слушалась. Она сползла с кровати на пол, это она помнила, а дальше — провал.
Буян вернулся с улицы через четверть часа — дверь она не закрыла на замок, он умел носом отодвигать незапертую дверь, это у него получалось лихо. Зашёл, потрусил на кухню — миска пустая, хозяйка не налила. Постоял, прислушался. Тихо. Обычно к этому времени Галина Петровна уже гремела на кухне кастрюлями или разговаривала сама с собой. Буян прошёл в спальню, увидел её на полу и сразу заскулил — не привычным «хочу есть», а иначе, с каким-то горловым, тревожным надрывом.
Он лизал ей лицо, тыкался носом в руку, скулил. Она не двигалась. Тогда он выбежал в коридор и начал лаять — громко, без остановки, в сторону входной двери. Соседка с четвёртого этажа, Нина Афанасьевна, проходила мимо по лестнице и услышала этот лай. Она позвонила в дверь — открыто. Заглянула, увидела собаку, мечущуюся между ней и спальней, и всё поняла.
— Господи, — только и сказала Нина Афанасьевна и побежала звонить в скорую.
Галину Петровну увезли с инсультом. Врачи потом говорили, что счёт шёл на минуты, ещё полчаса — и всё могло кончиться иначе. Светлана приехала на следующий день, бледная, с красными глазами, и первым делом спросила у Нины Афанасьевны:
— А собака где?
— У меня пока, — сказала соседка. — Я к ней зашла, накормила. Умная собака, ты бы видела, как он меня звал.
Светлана зашла к соседке. Буян сидел у двери и смотрел на неё таким взглядом, что у неё перехватило горло.
— Хороший, — сказала она, присела на корточки и обняла его, — хороший мой. Ты маму спас, ты понимаешь?
Буян уткнулся носом ей в шею и тихонько, совсем по-детски, заскулил.
Мама лежала в больнице три недели. Светлана жила в её квартире, ходила на свидания через день, носила куриный бульон в термосе и домашние пирожки, которые мама обожала. Буяна выгуливала сама, поначалу с опаской — он был крупный, тянул поводок — но он словно понимал, что с ней надо вести себя иначе, чем с хозяйкой, и шёл степенно, не рвался.
— Мам, он у тебя как человек, — сказала Светлана однажды, когда Галина Петровна уже могла сидеть и разговаривать. — Ходит рядом, смотрит серьёзно. Я поначалу его побаивалась, а теперь привыкла.
— Я тебе говорила, — слабо улыбнулась мать.
— Говорила, — согласилась дочь. — Не слушала я тебя. Ты прости.
Галина Петровна вернулась домой в середине ноября. Буян встретил её у порога — вертелся, скулил, лизал руки — и потом весь вечер ходил за ней по пятам, не отставая ни на шаг, даже когда она шла на кухню поставить чайник.
— Ну всё, всё, — говорила она ему, — пришла я, никуда не денусь.
Он ложился у её ног и смотрел снизу вверх с таким облегчением, что она каждый раз моргала, чтобы не заплакать.
Светлана уехала через неделю после её возвращения. На прощание обняла Буяна, почесала ему за ушами и сказала очень серьёзно:
— Ты теперь за ней смотри. Понял?
Буян посмотрел ей прямо в глаза и негромко гавкнул.
— Вот и договорились, — кивнула Светлана.
Этот случай мог бы стать просто историей о верной собаке — их много, таких историй, и люди читают их, умиляются и забывают. Но я расскажу вам ещё об одном, потому что жизнь устроена так, что похожие истории случаются рядом, словно напоминая нам об одном и том же.
В том же городе, только на другом его конце, жил Павел Сергеевич — мужчина лет шестидесяти, бывший инженер-строитель, широкоплечий, молчаливый, из тех, кого принято называть крепкими. Он жил с лабрадором Грей — светло-серым, почти белым псом с тёмными умными глазами. Грея ему подарил сын на шестидесятилетие, со словами: «Пап, тебе нужна компания». Павел Сергеевич тогда поморщился и сказал, что ему компания не нужна, он и сам справится. Но щенок уже сидел в картонной коробке с дырочками и смотрел на него снизу вверх огромными глазами. Деваться было некуда.
Грей рос быстро. Через полгода это был уже крупный, сильный пёс, ловивший каждое слово хозяина и обожавший носиться по парку, таща на поводке Павла Сергеевича с видом человека, которому некогда. Хозяин ворчал, но в парк ходил охотно и незаметно для себя начал разговаривать с псом так же обстоятельно, как когда-то разговаривал с коллегами на планёрках — по делу и без лишних слов.
— Грей, ты видел, что они с тротуаром сделали? — говорил он, шагая по парку. — Это же не асфальт, это позор. Я бы так не положил.
Грей согласно мотал хвостом.
— Вот именно, — кивал Павел Сергеевич.
Зимой они ходили кататься на лыжах — вернее, хозяин катался, а Грей бежал рядом, проваливаясь в снег по брюхо и делая вид, что ему так и надо. Летом плавали на речке — Грей обожал воду и заходил в неё с разбегу, поднимая фонтан брызг и распугивая уток.
Беда пришла зимой, в феврале, когда морозы стояли крепкие и улицы пустели после восьми вечера. Павел Сергеевич возвращался с вечерней прогулки с Греем, и уже у самого подъезда на обледенелой ступеньке поскользнулся и упал — неловко, боком, ударившись головой о металлический поручень. Встать не смог — нога подвернулась так, что сразу стало ясно: это серьёзно. Лежал на ступеньках, в темноте, в мороз, и понимал, что телефон остался в кармане куртки, до которого надо было дотянуться, а это оказалось мучительно больно.
Грей стоял рядом, тыкал его носом в лицо, лизал щёку. Потом сел и залаял — требовательно, громко, в сторону двери подъезда. Никто не выходил. Тогда он залаял в сторону улицы. Мимо проходил молодой парень в наушниках — Грей кинулся к нему, схватил за рукав куртки и потянул в сторону ступенек. Парень вырвался, испугавшись. Грей снова схватил за рукав — аккуратно, не кусая, только держал. Парень наконец вытащил наушники, услышал, как стонет Павел Сергеевич, и позвонил в скорую.
— Собака меня за рукав тащила, — рассказывал он потом фельдшерам. — Я сначала испугался, думал — кусает. А он держит и тянет, смотрит так...
Фельдшер, молодая женщина с усталыми глазами, погладила Грея и сказала:
— Правильно сделал, что пошёл.
Павел Сергеевич получил перелом голени и сотрясение — ничего, несовместимого с жизнью, как он сам потом говорил с неловкой иронией. Сын приехал из другого города, пожил неделю, помог с бытом, привёз продукты и лекарства. Грея в эти дни никуда не уводили — он сам выходил во двор, пока хозяин лежал на диване с загипсованной ногой, и сам возвращался.
— Пап, ты его специально этому учил? — спросил сын однажды вечером, наблюдая, как Грей аккуратно обходит костыли, прислонённые к стене у дивана.
— Ничему я его не учил, — пробурчал Павел Сергеевич. — Он сам.
— Сам, — повторил сын и посмотрел на лабрадора с уважением.
Грей в это время лежал у дивана, положив морду на край, и смотрел на хозяина. Никуда не уходил. Просто лежал рядом и смотрел — спокойно, без тревоги, словно говорил: я здесь, я рядом, всё будет.
Павел Сергеевич потом рассказывал этот случай сыну по телефону — уже когда снял гипс и снова ходил на прогулки. Рассказывал скупо, без подробностей, потому что так уж был устроен — лишних слов не любил. Но в конце сказал одну вещь, которую сын запомнил.
— Ты вот смеялся, что мне компания не нужна. А я лежал там на ступеньках в мороз и думал: хорошо, что он был рядом. Хорошо.
Сын помолчал и ответил:
— Я рад, пап.
Я не знаю, почему собаки делают это. Учёные говорят одно, собачники говорят другое, а те, кто пережил что-то подобное, как правило, не говорят ничего — просто смотрят на своего пса другими глазами и чешут его за ухом чуть дольше, чем обычно.
Галина Петровна теперь каждое утро, прежде чем открыть Буяну дверь на прогулку, говорит ему одно и то же:
— Ну, иди, хороший. Только не задерживайся.
Буян смотрит на неё секунду-другую, а потом выбегает. И всегда возвращается быстро.