— Значит, так. Либо ты едешь на юбилей к моей тёте Галине, либо я на твоих родителей — ни ногой. Выбирай.
Серёжа поднял взгляд от кружки. Чай дымился, за окном моросило. Вторник. Самый обычный вторник, который вдруг стал чем-то другим.
— Нин, погоди. Твоя тётя Галина мне при последней встрече сказала, что я «мужик без перспектив». Дословно. Я должен ехать к ней с тортом и петь «многая лета»?
— Она пошутила.
— Весело у вас в семье шутят.
— Серёжа.
— Нина.
Она поставила тарелку на стол — не бросила, именно поставила, но так, что ложка внутри звякнула раза три. Молча. Это было хуже, чем если бы она закричала.
— Ты вообще понимаешь, что это моя семья? — голос ровный, почти спокойный. — Что мне важно, чтобы муж рядом был?
— Понимаю. Но рядом — это не значит терпеть, как твоя мама каждый раз пересчитывает, сколько мы потратили на отпуск. Вслух. При всех.
— Она беспокоится.
— О нашем бюджете?
— О нас!
Серёжа встал. Прошёлся к окну, постоял. На подоконнике валялась прищепка — одна, забытая. Он взял её, покрутил в пальцах, положил обратно.
— Нин. Я езжу. Я всегда езжу. На дни рождения, на Новый год, на всякие ваши «просто собрались». Но юбилей Галины — это шесть часов в машине, двое суток с людьми, которые смотрят на меня как на мебель, и обратно ещё шесть. Я не железный.
— А я, значит, железная? Я к твоим езжу молча!
— Мои тебя любят!
— Твоя мать называет меня «Ниночка» таким тоном, будто я школьница, которая случайно зашла не в тот класс!
Это было неожиданно. Серёжа повернулся.
— Что?
— Ничего. — Нина убрала тарелку в раковину. — Ничего, забудь.
Но уже не забудешь.
Вечером говорили мало. Серёжа смотрел какой-то сериал, Нина листала телефон рядом, но не вместе — каждый в своём углу дивана, между ними незримая граница шириной в полметра.
Перед сном она всё-таки сказала:
— Я не просто про юбилей. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Не уверена.
Он не ответил. Она выключила свет.
Утром Серёжа позвонил матери — просто так, без повода. Та сразу почуяла:
— Что-то случилось?
— Нет, мам. Всё нормально.
— Серёжа, я тебя тридцать восемь лет знаю. Что стряслось?
— Мы с Ниной поспорили.
— Из-за чего?
— Из-за Галины. Юбилей у неё.
Пауза.
— И ты не хочешь ехать, — не вопрос, утверждение.
— Шесть часов туда, мам.
— Сынок. — Голос у матери стал тише. — Я тебе вот что скажу. Ниночка терпит многое молча. Ты это знаешь?
— Мам, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Езжай.
Он убрал телефон. Посмотрел в окно. Прищепка на подоконнике лежала там же, где он оставил вчера.
Юбилей был в субботу. В среду Нина достала из шкафа дорожную сумку и положила на кровать — молча, как факт.
Серёжа смотрел на сумку минуту. Потом спросил:
— Это намёк?
— Это сумка.
— Нин.
— Серёжа, я не собираюсь тебя уговаривать. Либо едем вместе, либо я одна. Всё.
— А если я скажу, что не еду?
Она сложила внутрь свитер. Аккуратно, не торопясь.
— Тогда в следующий раз, когда твои родители позовут на дачу — я буду занята. И на день рождения твоего брата — тоже. Не со зла. Просто буду занята.
— Это ультиматум.
— Это честность.
Серёжа сел на край кровати, рядом с сумкой.
— Слушай. А ты вообще сама хочешь к Галине? Тебе нравится, как она разговаривает? Как она при всём столе разбирает, кто чего достиг, а кто — нет?
Нина остановилась. Долго молчала.
— Нет, — сказала наконец. — Не нравится.
— Тогда зачем?
— Потому что она старая. Потому что следующего юбилея может не быть. Потому что я потом не прощу себе, что не приехала.
Серёжа не нашёлся что ответить.
Она застегнула сумку.
— Я еду. Ты решай сам.
За окном перестало моросить. Прищепка на подоконнике упала на пол — сама, без причины. Серёжа поднял её и почему-то убрал в карман.
В пятницу вечером Серёжа молча поставил свою сумку рядом с Нининой. Она посмотрела. Ничего не сказала. Только чуть отвернулась — но он успел заметить.
Ехали шесть часов. Разговаривали мало, но без холода — включили радио, иногда перебрасывались репликами про дорогу, про кофе на заправке, про глупый указатель у поворота на Тулу.
Галина встретила их в дверях — крупная, громкая, с запахом духов на весь коридор.
— О! Серёженька приехал! — и сразу, не переводя дыхания: — А похудел-то как, прямо жалость смотреть. Нина, ты его не кормишь?
Нина улыбнулась. Серёжа тоже улыбнулся.
За столом собралось человек пятнадцать. Галина командовала парадом, раздавала указания, успевала одновременно хвалить одних и прозрачно намекать на несостоятельность других. Серёжа оказался между незнакомым дядей Вячеславом и троюродным племянником, который всё застолье просидел в телефоне.
— Серёжа, а вы кем работаете? — спросила Галина через стол, в паузе между тостами.
— Инженер-конструктор.
— А-а. — Она кивнула с таким видом, будто он сказал «дворник». — Ну, главное — чтобы руки из нужного места.
Нина рядом слегка напряглась. Серёжа почувствовал это — не увидел, именно почувствовал.
— Именно, — сказал он спокойно. — Нина всегда так и говорит.
Нина посмотрела на него. Быстро, коротко. Что-то в этом взгляде было новое.
Потом был торт. Галина задувала свечи долго, театрально, с закрытыми глазами. Все хлопали. Серёжа тоже хлопал.
А потом Галина вдруг сказала — тихо, без аудитории, только им двоим, когда Нина отошла за чаем:
— Ты, Серёжа, хороший. Я сразу видела. Просто молчала.
Он не успел ответить — Нина вернулась с чашками.
Но что-то щёлкнуло. Внутри, тихо.
Обратно ехали ночью. Нина задремала на втором часу, голова чуть склонилась к окну. Серёжа вёл молча, радио выключил — не хотел мешать.
Где-то после полуночи она проснулась.
— Долго ещё?
— Часа три.
Помолчали.
— Серёж. — Она смотрела в темноту за стеклом. — Спасибо, что поехал.
— Ага.
— Нет, правда. Я знаю, что тебе было не просто.
Он помолчал. Потом сказал:
— Галина мне кое-что сказала. Пока ты за чаем ходила.
— Что?
— Что видела сразу — хороший. Просто молчала.
Нина тихо засмеялась. Не весело — как-то по-другому.
— Это она умеет. Сначала человека с землёй сравняет, потом одной фразой обратно поднимет.
— Семейная черта?
— Что?
— Ничего. Шучу.
Она снова помолчала. Потом:
— Твоя мама тоже, знаешь... называет меня «Ниночка» так, будто я только лучшее в твоей жизни.
Серёжа не сразу ответил.
— Так и есть, — сказал он наконец.
Нина не ответила. Нашла его руку на руле, накрыла своей. Ненадолго — он же за рулём.
Прищепка в кармане куртки на заднем сиденье лежала там, где он её убрал три дня назад. Маленькая, пластиковая, без всякого смысла.
Или со смыслом — это уже как посмотреть.