Шесть пар чужой обуви в прихожей — Марина насчитала раньше, чем успела расстегнуть куртку. Мать говорила по телефону: приезжай, посидим вдвоём, куличи попробуешь. Вдвоём. А из комнаты доносился хриплый, с присвистом смех тёти Вали — этот смех ни с чьим не перепутаешь.
Марина замерла у вешалки с пакетом в руке. В пакете лежали два кулича из пекарни на Советской, четыреста двадцать рублей каждый, она выбирала их пятнадцать минут, нюхала через упаковку. Два — один маме, второй себе. Для тихих посиделок вдвоём.
— Маринка, ты? — мать выглянула из кухни, лицо радостное, хлопотливое. — Давай, раздевайся, проходи. Там наши все собрались.
— Ты сказала — вдвоём.
— Ну так что теперь, не пускать людей? Пасха, Марин. Люди пришли.
Людей позвали — Марина это понимала прекрасно, но спорить в прихожей с курткой в руках глупо. Она разулась, сунула ноги в чьи-то гостевые тапки и вошла в комнату.
Вокруг раздвинутого стола, который мать доставала только по праздникам, сидели: тётя Валя с мужем Геннадием, двоюродная сестра Лена, соседка тётя Зина, мамина давняя знакомая Нина Сергеевна и незнакомая женщина в зелёной кофте с вышивкой.
— Это Люся, моя подруга по санаторию, — тут же представила тётя Валя. — Я тебе рассказывала, значится.
Тётя Валя ей ничего про Люсю не рассказывала. Марина кивнула и села на свободный стул с краю, ближе к кухне.
На столе стояли: хлеб, нарезанный неровными кусками, вазочка с карамельками, графин с компотом и тарелка с копчёной колбасой — тонко, в один слой, как раскладывают, когда хотят создать видимость. Всё. На восьмерых в канун Пасхи — хлеб и колбаса.
Марина обвела стол взглядом. Потом посмотрела на мать. Мать не смотрела ей в глаза — передвигала графин, хотя он стоял ровно.
Мать перехватила её в коридоре через пять минут, между ванной и кухней, в том месте, где всегда пахло старым линолеумом и чуть-чуть — кошачьим кормом от соседей снизу.
— Марин, ну ты не злись, — голос быстрый, заговорщицкий, как будто они подруги, а не мать и дочь. — Я думала: ты приедешь, мы с тобой по-быстренькому наготовим. Там в холодильнике всё есть — курица, яйца. Я бы сама, но ты же знаешь мою спину. И давление с утра.
— Мама, ты по телефону сказала: «Ничего не вези, просто посидим».
— Ну правильно, ничего не вези, у меня всё купено. Я же не сказала, что готово. Давай, Марин, ну что ты, мы вдвоём за час управимся. Я буду тебе подавать, а ты — руками. Тётя Валя вон тоже поможет, салат порежет.
«Тётя Валя поможет» — это означало, что тётя Валя почистит одну морковку и пойдёт в комнату рассказывать Люсе историю своей жизни.
Марина открыла холодильник. Посмотрела. Закрыла.
Курица — одна, на полтора кило, не разделанная, в магазинной плёнке. Десяток яиц. Пучок укропа, подвявший и уже склизкий у стебля. Пакет кефира. Три морковки. Начатая банка майонеза.
— Мам, тут еды на двоих максимум. Если из курицы варить бульон, а не жарить.
— Ну, значит, съездишь быстренько в «Пятёрочку», тут за углом. Возьмёшь что надо — мясо, там, сыр, зелень какую-нибудь, ну ты сама знаешь, ты лучше меня в этом разбираешься. Я потом отдам.
«Я потом отдам». Марина слышала эту фразу с двадцати лет. Когда-то она и правда ждала — в прямом, денежном смысле. Потом перестала. Мать не обманывала — она искренне верила, что между матерью и дочерью счёт не ведётся. Вернее, верила, что дочь не ведёт счёт. Свой — вела прекрасно: Марина ещё помнила, как мать напомнила ей про шубу, купленную к выпускному в 2001-м, когда Марина попросила помочь с первым взносом за машину. Шуба стоила тогда пятнадцать тысяч. Взнос — двести.
— Мам, накрыть стол на восьмерых — это тысяч шесть-семь минимум, если по-нормальному. Это не «сбегай за углом».
— Ну, Марин, не драматизируй. Что-нибудь простое — яйца покрасить, курицу в духовку, салат нарезать. Люди не привередливые, им много не надо.
— Если им много не надо, пусть едят хлеб и колбасу. На столе всё есть.
Мать посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который выругался в храме.
— Это ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Марина зашла в кухню. Закрыла за собой дверь — не хлопнула, а именно закрыла, плотно, чтобы из комнаты не слышали. Ей нужна была минута.
На гвозде у двери висел фартук. Голубой, в мелкий цветочек, выцветший до почти белого на сгибах. Марина знала этот фартук как собственные руки. Вот тут пятно от свекольного сока, сбоку — подпалина от сковородки, когда восемь лет назад на юбилей тёти Вали Марина готовила на четырнадцать человек, одна, с пяти утра. Гости начали расходиться к девяти вечера, а она ещё час мыла посуду. Мать помогла — отнесла одну стопку тарелок от стола до мойки. Потом сказала: «Вот видишь, вместе-то быстрее».
Руки потянулись к фартуку сами — не жест, а мышечная память. Пятнадцать лет каждый семейный праздник начинался одинаково: звонок от матери — ласковый, приглашающий, «ничего особенного, просто посидим», — а заканчивался Мариной у плиты. Восьмое марта, день рождения матери, Новый год, Пасха, и ещё поминки по отцу раз в год — всё это было Марининым производством.
Игорь, бывший муж, когда-то сказал: «Твоя мать зовёт тебя не в гости, а на работу. Только на работе хотя бы платят». Марина тогда обиделась. Они развелись через полгода — формально из-за его переезда в другой город на контракт, а по сути потому что устали. Но эту фразу Марина вспоминала каждый праздник. И каждый раз отмахивалась.
Она уже сняла фартук с гвоздя и держала в руках, когда остановилась.
Три дня назад она закрыла квартальный отчёт. Четырнадцать дней почти без сна, с ошибкой в ведомости на триста тысяч, которую нашла в последнюю ночь и правила до пяти утра, пока пальцы не свело над клавиатурой. Главный бухгалтер позвонил утром: «Молодец, Марин. Отдыхай». Она приехала сюда — отдыхать. Попить чай с куличом. Не варить бульон из полуторакилограммовой курицы на восемь человек.
Марина повесила фартук обратно. Разгладила его на гвозде — машинально, по привычке. И вышла из кухни.
В комнате все ждали. Марина это видела по лицам: вежливое, голодное ожидание, как в столовой перед раздачей. Тётя Зина листала что-то в телефоне. Лена смотрела в скатерть. Геннадий методично ел колбасу, по кружочку, без хлеба.
— Мам, — сказала Марина, остановившись в дверном проёме. Достаточно громко, чтобы слышали все. — Я не буду готовить. Я приехала в гости. Гости не готовят.
Тётя Валя перестала поправлять салфетку. Геннадий положил кружок колбасы обратно на тарелку. Тётя Зина опустила телефон. Люся, которая вообще ничего в семейных раскладах не понимала, осторожно отодвинулась со стулом от стола, будто конфликт мог задеть физически.
Мать стояла в дверях кухни. Лицо не изменилось — и это было страшнее всего. Без выражения, закрытое, как ставни. Марина помнила это лицо с детства: мать делала его, когда Марина приносила тройку или рвала колготки.
— Ты что, для родной матери пасхальный стол не накроешь? — сказала мать ровным, почти спокойным голосом.
— Ты позвала меня как гостью. Я приехала как гостья.
— Я тебя позвала как дочь. Дочь — это не гостья.
— Дочь — это тоже не повар.
— Повар! — мать повысила голос впервые. — Она, видите ли, повар. Я тебя кормила, поила, растила одна, отец умер — ты помнишь? — и я ни разу, ни разу не сказала тебе: «Я устала, готовь сама». А ты мне — «я в гости приехала». Ты мне гостья, значит, да?
Тётя Валя, видимо, решила, что тишина длится слишком долго, и вмешалась. Тётя Валя всегда вмешивалась — это была её главная суперспособность и главная беда.
— Я тебе так скажу, Маринк, — начала она тем округлым, напевным голосом, которым обычно начинала монологи на полчаса. — Мы, значится, все собрались. Пасха, праздник, все свои. И Галя твоя — она ж готовить не может, спина, давление, ты ж сама видишь. И что теперь? Мы так и будем сидеть с хлебом?
— Тётя Валя, а вы почему не готовите?
Тётя Валя моргнула. Вопрос явно показался ей из другой вселенной.
— В смысле? Я — гостья.
— И я — гостья.
— Ты — дочь!
— Я — дочь, которую позвали в гости. Вы тоже умеете готовить, тётя Валя. У вас очень хорошие котлеты, вы сами рассказывали. Вот и приготовьте.
Тётя Валя открыла рот и закрыла. Геннадий хмыкнул и тут же сделал вид, что кашлянул. Тётя Валя бросила на него взгляд, от которого Геннадий вжал голову в плечи.
— Между прочим, — сказала тётя Валя, уже другим тоном, наступательным, — мы все скидывались. Все, значится. По две тысячи. На праздничный стол. Твоя мама сказала, что ты берёшься.
Марина замерла. Медленно повернулась к матери.
— Все скидывались?
Мать стояла всё в тех же дверях, и лицо у неё чуть дрогнуло — мелькнуло что-то беглое, как у ребёнка, которого поймали с чужой игрушкой.
— Ну, люди сами предложили. Я что, откажу? Неудобно.
— По две тысячи. Сколько всего?
— Десять, — неожиданно подсказала Нина Сергеевна и тут же пожалела, что открыла рот: Галина Петровна посмотрела на неё, как на предательницу.
— Десять тысяч. — Марина говорила медленно, потому что быстро сейчас не могла. — Мама, в холодильнике курица за четыреста пятьдесят рублей, десяток яиц и три морковки. Это тысячи на полторы. Где остальные?
— Марина, это не твоё дело, — сказала мать жёстко. — Я — мать, и я перед тобой отчитываться не собираюсь. Деньги мне дали добровольно. Мне нужно было на лекарства.
— На какие лекарства?
— На давление, на спину, ты думаешь, это дёшево? Ты хоть раз интересовалась, сколько стоят мои лекарства?
Марина знала, сколько стоят материнские лекарства. Она сама привозила их каждый месяц: лозартан и мидокалм, суммарно около тысячи рублей. Она не стала это озвучивать. Не потому что берегла мать — а потому что в комнате сидели шесть человек, и каждое следующее слово делало всё хуже.
— Ладно, — сказала Марина. — Я поехала.
— Куда? — мать шагнула к ней. — Ты приехала и уедешь? Так, да? Вот, значит, как. Родная дочь. Куска хлеба не нарежет. На мать при людях голос повысила, денежки подсчитала — и уедет.
Это «денежки подсчитала» было рассчитано точно. Мать умела находить слова, от которых становишься виноватой, даже если секунду назад была права. «Денежки подсчитала» — и ты уже не дочь, которую обманули, а жадина, которая считает копейки с больной матери.
— Мам, я не повышала голос. И я поеду.
Тётя Зина попыталась разрядить — у неё был такой рефлекс, она всю жизнь мирила людей, с переменным успехом.
— Мариночка, ну подожди. Ну сядь. Мы все вместе сейчас что-нибудь сообразим. Я, между прочим, очень хорошо режу салаты.
— Тётя Зина, я очень рада. Вот кухня, вот холодильник. Можете резать. Я — еду домой.
Тётя Зина замолчала и потянулась за карамелькой.
Нина Сергеевна покачала головой:
— Молодёжь. Всё «я, я, я». Мы в своё время и думать не могли матери перечить. Мать сказала — сделала.
Марина посмотрела на Нину Сергеевну. Хотела ответить, что Нине Сергеевне шестьдесят пять, а ей самой сорок три, и слово «молодёжь» тут не очень подходит. Не ответила.
Мать села на стул у стены. Не упала — именно села, тяжело, придерживаясь за спинку. Марина знала этот жест наизусть. Каждый раз, когда мать садилась вот так — медленно, с усилием, — это означало: «Смотрите, что она со мной делает». И гости смотрели.
— Вот, — сказала мать не Марине, а комнате. — Вот так живёшь, растишь ребёнка. Всё для неё. А вырастет — и стакан воды не подаст.
Тётя Валя уже доставала телефон.
Марина обувалась в прихожей, когда из комнаты вышла Лена. Прикрыла за собой дверь и заговорила быстро, вполголоса:
— Марин, подожди. Секунду.
— Лен, мне нечего добавить.
— Я не про скандал. Я про другое. — Лена оглянулась на дверь. — Ты знаешь, что тётя Галя всем сказала, что ты сама вызвалась? Что стол — на тебе? Что ты с удовольствием берёшься?
— Догадываюсь.
— Ты не догадываешься. Она мне звонила в среду и говорила: «Маринка всё берёт на себя, ей это в радость, она любит готовить». Я потому и приехала без ничего. Я думала — у тебя тут всё организовано.
Марина стояла с одним надетым ботинком и одним в руке.
— Она и на свой юбилей в январе так сделала, — продолжала Лена ещё тише. — Помнишь, я не пришла? Мне сказали — ты готовишь. Тебе, я так понимаю, сказали — я готовлю?
— Мне сказали, что тётя Валя заказала ресторан.
— Ресторан. Ну конечно. В итоге был торт за девятьсот рублей и бутерброды. А скидывались все по полторы тысячи.
Они помолчали. Из комнаты доносился голос тёти Вали — она уже кому-то звонила, и отдельные слова долетали через дверь: «устроила», «при всех», «Галя», «нет, ну ты представляешь».
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила Марина.
— Потому что тебя сейчас сделают крайней. Завтра вся родня будет знать, что ты испортила Пасху. А я хочу, чтобы ты знала: ты не виновата. Или виновата, но не одна. — Лена чуть помолчала. — Только моя мама мне голову снимет, если узнает, что я тебе это рассказала. Так что я тебе ничего не говорила.
Лена коротко сжала ей локоть и ушла обратно в комнату. Марина слышала, как она сказала бытово, нейтрально: «Тёть Галь, давайте я хоть чайник поставлю», — и зазвенела посудой.
Марина ехала домой. Телефон на пассажирском сиденье гудел, и каждый раз, когда она бросала быстрый взгляд на экран, там высвечивалось знакомое: «Т. Валя», «Мама», опять «Т. Валя», незнакомый номер, снова «Мама». Она не брала трубку — за рулём и ещё потому что не знала, что скажет. Что она скажет? «Вы меня обманули»? Это звучит как из детского сада. «Вы собрали деньги и ничего не купили»? Это звучит как обвинение, а она не прокурор. «Мне обидно»? А кому не обидно?
Она заехала на заправку, выключила двигатель и минуту сидела, глядя на бензоколонку. Потом достала телефон. Четыре пропущенных от тёти Вали. Два — от матери. Одно голосовое сообщение. Прослушала.
Тётя Валя говорила четыре минуты двенадцать секунд — обычный формат. Суть: Галина Петровна слегла с давлением, праздник испорчен, все сидели голодные, Геннадий в итоге сходил в кулинарию за готовой курицей-гриль и картошкой — «на свои деньги, между прочим, значится» — и вообще Марине должно быть стыдно до конца жизни. Последние слова: «Я тебе так скажу, Маринк. Мать у тебя одна. Одна, значится. И когда её не станет — будешь жалеть. Вот помяни моё слово.»
Марина выключила голосовое, не дослушав повтора. Тётя Валя всегда повторяла ключевые тезисы дважды — для надёжности.
Дома было тихо. По-настоящему тихо — так бывает, когда живёшь одна и не включаешь ни телевизор, ни радио, и единственный звук — гул холодильника да скрип паркета.
Марина поставила пакет на кухонный стол. В пакете лежали два кулича: свой и мамин, который она так и не отдала. Мамин — с цукатами, потому что мать любила цукаты. Свой — с изюмом, классический.
Она достала тарелку — белую, из обычного набора. Разрезала свой кулич ножом. Глазурь чуть хрустнула. Включила чайник. Телефон на столе снова загудел — мать, — и Марина перевернула его экраном вниз.
Кулич был хороший. Сдобный, пропечённый, изюм не сухой — попался удачный. Четыреста двадцать рублей — не дёшево, но и не жалко.
Марина налила чай в большую кружку, отломила второй кусок и подвинула тарелку ближе к краю. Так было удобнее доставать.
Мамин кулич с цукатами лежал в пакете рядом. Марина посмотрела на него, потом на свой — надкусанный, с раскрошившейся глазурью.
Она допила чай, убрала за собой посуду. Потом взяла мамин кулич с цукатами, положила в чистый пакет и поставила в холодильник.
Завтра что-нибудь придумается.