Нина услышала скрежет из маминой комнаты и уронила ложку в раковину. Мокрая, с пеной от средства для посуды, она стояла, вцепившись в край столешницы, и слушала, как за стеной двигают что-то тяжёлое. Шкаф. Мамин шкаф.
Она вытерла руки о халат и пошла по коридору.
Кристина стояла посреди комнаты, раскрасневшаяся, в спортивных штанах и майке, и толкала трёхстворчатый шкаф к противоположной стене. Алиска сидела на разобранном диване и рисовала фломастером прямо по простыне.
— Я его чуть-чуть подвину, — сказала Кристина, не оборачиваясь. — Тут дверца не открывается нормально, упирается в диван.
Нина хотела сказать, что дверца и раньше упиралась, что мама тридцать лет так жила и не жаловалась. Вместо этого сказала:
— Он тяжёлый, надорвёшься.
— Да я справлюсь.
Нина вернулась на кухню. Достала из сушилки ложку, положила в ящик. Постояла. Потом вытащила телефон и написала Гене: «Кристина шкаф двигает». Гена прочитал, но не ответил.
Шкаф этот стоял на своём месте с восемьдесят девятого года. Мама купила его, когда отец ушёл — распилила старую стенку, отдала соседям, а на скопленные взяла югославский шкаф. Невиданная роскошь для медсестры из районной поликлиники.
Мамы не стало два года назад. Четыре года Нина ездила к ней через весь город — уколы, памперсы, бессонные ночи на раскладушке. Папина двушка в панельке на Кожуховской была единственным, что мама могла оставить. Нина вступила в наследство за полгода до того, как вышла за Гену. Добрачное имущество. Её квартира.
Гена переехал к ней три года назад. Его однокомнатную на Щёлковской они сдавали — тридцать пять тысяч в месяц, деньги на общие расходы. Жили нормально. Вдвоём — нормально.
Кристина появилась в феврале.
Гена позвонил с работы, голос виноватый, тягучий:
— Нин, ты только не кипятись. У Кристинки беда. Димка её из квартиры турнул.
Нина знала Кристину не то чтобы хорошо. Видела на свадьбе, потом пару раз на дне рождения Гены. Двадцать семь лет, тонкие губы, привычка начинать каждое предложение со слова «вообще-то». Алиске — пять.
— Как турнул?
— Квартира его, добрачная. Подал на развод, замки сменил, вещи в подъезд выставил. Кристинка с Алиской у подруги пока, но там однушка, муж, двое детей.
— А мать твоя?
— Нин. Мать в Туле, в однокомнатной, кот, давление.
Нина молчала.
— Недельку-другую, — сказал Гена. — Пока с жильём решит. Комната пустая стоит.
Комната не была пустой. В ней стоял мамин шкаф, мамин комод, мамин торшер с прожжённым абажуром. Нина заходила туда каждое утро — проветривала, возвращалась. В этой комнате было тихо. Такая тишина, которую нельзя объяснить человеку, у которого никогда не умирала мать в соседней комнате. Когда четыре года слушаешь чужое трудное дыхание, тишина после — это не пустота. Это выдох.
— Недельку-другую, — повторила Нина.
Кристина приехала с тремя чемоданами, рюкзаком и Алиской, которая ревела, потому что забыла у подруги плюшевого кота. Нина показала, где полотенца, где постельное. Кристина сказала «спасибо большое, мы постараемся не мешать» таким голосом, каким говорят, когда уже знают, что будут мешать, но проговаривают это заранее, чтобы потом не предъявили.
Алиска увидела мамин торшер и нажала кнопку. Торшер загорелся рыжим.
— Красивый.
— Он старенький, — сказала Нина. — Аккуратнее с ним.
— Вообще-то она аккуратная, — сказала Кристина.
Первую неделю Нина почти не замечала их. Кристина уходила утром, водила Алиску к подруге, искала работу, ходила к юристу. Тихо.
На вторую неделю Кристина начала готовить на кухне. Нина сама предложила — ну что ты, лапшой ребёнка кормишь, пользуйся на здоровье. Кристина стала готовить. Утром каша, в обед суп, вечером котлеты. Кухня пахла чужой едой. На плите — брызги, в раковине — тарелки.
Нина раньше приходила с работы и сидела на кухне одна. Минут сорок, иногда час. Кофе, тишина. Самое ценное время: квартира молчала, как молчит только своё. Теперь на кухне сидела Кристина с Алиской, а телевизор бубнил мультики.
— Нин, ты не против, что мы тут? Мы скоро в комнату уйдём.
— Да сидите, конечно.
Нина закрыла за собой дверь спальни.
К третьей неделе в прихожей выросла гора детских вещей — сапоги, комбинезон, три куртки, шапка с помпоном, рюкзак с единорогом. Нина каждый раз протискивалась к своему пальто, сдвигая чужие вешалки. В ванной появился детский стульчик, два набора игрушек и утёнок, который пищал, если на него наступить. Нина наступила в шесть утра и чуть не упала. На подоконнике в кухне — витамины, сироп от кашля и стаканчик с бурой водой от фломастеров. Нина передвинула витамины, чтобы протереть подоконник. Вечером Кристина переставила их обратно.
Потом — садик. Кристина записала Алиску в сад на соседней улице. Нина узнала от Алиски.
— Ты записала её в садик? — спросила Нина Гену.
— Ну а что такого. Ребёнку надо в коллектив.
— Гена. Садик — это привязка к месту. Они тут надолго.
— Нин, не накручивай. Кристинка ищет варианты. Снять в Москве с ребёнком — однушка пятьдесят тысяч минимум, и то за МКАДом. А у неё дохода нет.
— Сколько ещё?
— Месяц-другой. Пока с работой решится.
Месяц-другой. Раньше было недельку-другую. Нина это заметила, а Гена — нет. Или сделал вид, что нет.
К середине марта Нина перестала узнавать собственную квартиру.
В мамину комнату она заходить перестала — стеснялась. Дверь была прикрыта, за ней — звуки чужого быта. Холодильник заполнился продуктами: Кристина покупала по акциям в «Пятёрочке», Нинины сыр и кефир оттеснились на нижнюю полку. Гена ничего не замечал. Или замечал, но радовался — живая квартира, ребёнок, дочка рядом. Стал приходить раньше, играл с Алиской, читал ей перед сном. Нина слышала через стену, как он делает голоса — медведь, лисица, заяц.
Однажды она зашла на кухню, а Кристина сидела на мамином стуле — на том, деревянном, с подушкой, на котором мама провела последние полгода, потому что до дивана уже не могла дойти. Нина поставила его к стене после похорон и никогда на него не садилась. Кристина сидела и ела йогурт.
Нина вышла в коридор и простояла минуту, прижавшись спиной к стене.
В конце марта Нина пришла с работы и увидела в прихожей чужие кроссовки. Мужские, сорок третий размер.
— Это кто? — спросила Нина Гену.
— Серёга, Кристинкин друг. Алиске самокат привёз.
— Она сюда друзей водит, а я узнаю последняя?
— Ну а что такого? Парень зашёл.
— Это не её квартира, Гена.
— Нин. Она моя дочь.
— Я знаю, чья она дочь. Она водит незнакомых людей в мою квартиру.
— В нашу.
— В мою.
Он промолчал. Нина ушла к себе. Через час Серёга ушёл. Кристина ей ничего не сказала.
Через неделю Нина встретила во дворе Тамару Львовну, соседку с пятого этажа. Та знала всё про всех.
— Нина, а ваша Кристиночка — она насовсем к вам? Она мамочкам во дворе сказала, что к папе переехала. Насовсем.
Нина улыбнулась Тамаре Львовне и пошла домой. В лифте нажала не свой этаж, проехала до восьмого, постояла, вернулась.
Вечером, когда Кристина увела Алиску купать:
— Ты ей пообещал, что они останутся?
— Чего?
— Тамара Львовна слышала от мамочек. Кристина говорит, что переехала к папе.
Гена потёр переносицу.
— Может, она так сказала, чтобы перед людьми не выглядеть — ну, знаешь.
— Ты ей сказал, на какой срок?
— Ну я сказал — живи, пока не устроишься.
— «Пока не устроишься» — это не срок. Это навсегда. У неё нет работы, алименты через суд — полгода минимум. Она тут до зимы будет.
— Ну и что? Комната стоит пустая.
— Комната не пустая. Это мамина комната.
— Нин. Зои Павловны два года как нет.
— Я знаю. Но это моя квартира, и я решаю, кто в ней живёт.
— Ты хочешь, чтобы я выгнал дочь с ребёнком?
— Я хочу, чтобы мы вместе обсудили сроки.
— Какие сроки? Она не жилец за деньги, она семья.
— Твоя семья, Гена. Не моя.
Он посмотрел на неё так, будто она его ударила. Нина отвернулась первая.
Нина не спала две ночи. На работе бухгалтерия казалась спасением — цифры не обижались и не смотрели с упрёком. Коллега Люда заметила.
— Ты зелёная какая-то.
— Его дочь живёт у нас два месяца. С ребёнком. Уходить не собирается.
— А ты мужу прямо сказала — чтобы уехала?
— Если я скажу прямо, он уйдёт.
— А если не скажешь — ты уйдёшь. Только из собственной квартиры.
На следующий день Нина нашла на комоде в прихожей листок из детского сада. Заявление — просьба о переводе Алисы в логопедическую группу. В графе «адрес проживания» — Нинин адрес.
Она перечитала три раза. Её адрес. На официальном документе.
Позвонила Гене.
— Кристина мой адрес указала в заявлении в садик.
— Ну а какой ей указывать? Она же тут живёт.
— Гена, она тут временно.
— Не начинай.
— Она прописку попросит следующим шагом.
— Ну ты загнула.
— Я два года с мамой в судах сидела за эту квартиру, когда папин брат наследство оспаривал. Я знаю, как это работает. Сначала адрес в документах, потом временная регистрация, потом — попробуй выпиши мать с ребёнком.
— Ты мою дочь с мошенницей путаешь.
— Я не путаю. Я хочу знать сроки.
Гена бросил трубку. Первый раз за три года.
Она выбрала субботу. Утро. Алиска ночевала у Кристининой подруги.
Гена сидел на кухне, листал телефон. Кристина была в комнате.
— Гена, нам надо поговорить. Кристине нужно съехать. До конца апреля.
Гена опустил телефон.
— Я готова помочь с залогом за съёмную квартиру. Тридцать тысяч. Больше у меня нет.
— Тридцать тысяч. А жить на что?
— Она два месяца тут живёт и не нашла работу?
— С ребёнком попробуй.
— Ребёнок в садике с восьми до пяти. Что она делает в это время?
Он замолчал. Это был вопрос, который оба знали и оба не задавали. Кристина не работала. Ходила по подругам, сидела в телефоне, раз в две недели — к юристу.
— Она пытается, — сказал Гена.
— Я не говорю, что не пытается. Я говорю, что это моя квартира, и я хочу в ней жить так, как жила до февраля. С тобой. Вдвоём.
Дверь за спиной скрипнула. Кристина стояла в проёме в пижаме, босая.
— Я всё слышала.
Нина обернулась.
— Кристина, я —
— Вообще-то я могла бы и сама уйти, если бы мне было куда.
— Я предлагаю помочь с залогом.
— Тридцать тысяч? Это даже не залог, это слёзы. Однушку в нормальном районе — от шестидесяти, плюс залог, плюс комиссия. Это сто пятьдесят минимум.
— Кристина, я не могу так дальше.
И тут Кристина повернулась к Гене. Не к Нине. К Гене.
— Пап. Она нас с Алиской на улицу гонит, пап?
Гена сжал челюсти так, что на скулах проступили желваки.
— Никто никого не гонит.
— Я не гоню, — сказала Нина. — Я прошу обозначить сроки.
— Какие сроки? — голос у Кристины стал тонкий. — Мне идти некуда. Вообще-то я не на курорте тут сижу, я каждый день думаю, как жить дальше.
— Мне очень жаль, что так вышло. Но это не может продолжаться бесконечно.
— Мне бы полгода. Пока суд, пока алименты, пока на работу —
— Полгода.
— Это что, много?
Нина посмотрела на Гену. Он сидел, вжав голову в плечи.
— Гена, скажи что-нибудь.
— Нин. Ну куда ей идти? Может, подождём?
— Мы уже ждём два месяца.
— Ну ещё подождём.
Нина поставила ладони на стол, будто держалась за него.
— Это мой дом.
Три слова. Тихо. Но на кухне стало так, будто она крикнула. Кристина отступила на шаг. Гена поднял голову.
— Вот оно что, — сказал он. — Твой дом. Не наш.
— Гена, не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я три года тут живу, и ты мне говоришь — мой дом.
— Юридически — мой. Ты это знал, когда переезжал.
— Юридически. Ну класс.
Кристина ушла в комнату и закрыла дверь. Нина и Гена просидели молча четырнадцать минут — Нина видела часы на стене. За эти четырнадцать минут оба поняли, что обратно не склеится.
Гена собирал вещи весь вечер. Методично, без суеты. Рубашки, бритвенный набор, ноутбук, зарядки, две пары обуви. Три года уместились в один чемодан.
— Ты куда?
— На Щёлковскую. Жильцов предупрежу, пусть съедут до конца месяца.
— Гена. Я не это имела в виду.
— А что ты имела в виду? Чтобы моя дочь с ребёнком ушла в никуда, а я остался с тобой пить кофе и делал вид, что всё нормально?
— Я хотела, чтобы ты был на моей стороне.
— Я был на твоей стороне три года. Сегодня ты сказала «мой дом».
Он застегнул чемодан. Мимо Нины по коридору прошла Кристина с двумя пакетами. За ней — Алиска с рюкзаком-единорогом.
— Тётя Нина, а мы вернёмся?
— Алиса, пойдём, — Кристина взяла дочку за руку.
Гена надел куртку. Нина ждала, что обернётся. Не обернулся. Дверь закрылась. В подъезде застучали колёса чемодана по ступенькам.
Тишина наступила сразу. Не постепенно — ударила. Квартира замолчала.
Нина прошла на кухню. Вымыла чашку, из которой пил Гена, поставила в сушилку. Открыла холодильник — наполовину пустой. На нижней полке стоял её кефир и лежал её сыр.
Прошла в мамину комнату. Кристина собралась быстро, но не до конца. На полу у дивана — зелёный фломастер без колпачка. Рядом — детский носок, один, махровый, с клубникой. Нина подняла носок. На ладони помещался целиком.
Шкаф стоял не на месте. Сдвинут на полметра вправо. Нина упёрлась в него плечом. Тяжёлый. Не сдвинуть одной.
Вернулась на кухню. Впервые за два года села на мамин стул — деревянный, с подушкой. Подушка была продавлена по-чужому.
Квартира была её. Только её. Каждый метр, каждый угол. Никаких кроссовок в прихожей, никаких витаминов на подоконнике, никакого утёнка в ванной.
Гена не написал. Не напишет. Он из тех, кто уходит один раз.
Нина встала, сполоснула руки и достала из ящика отвёртку. Пошла в мамину комнату прикручивать дверцу шкафа, которую Кристина перекосила, когда двигала. Отвёртка соскочила, и Нина ободрала палец. Намотала кусок бумажного полотенца и продолжила крутить.