Галина стояла на коленях перед свежим паркетом, который они положили три недели назад, и тёрла фиолетовое пятно от фломастера меламиновой губкой. Губка крошилась, пятно не уходило. Из гостиной слышался мультик на полной громкости и топот — Кира, семилетняя дочка Лены, прыгала с дивана на пол и обратно. Телефон на подоконнике пискнул, Галина вытерла руку о джинсы и прочитала: «Галь, в пятницу не приеду, проект горит. Приеду в субботу к обеду. Целую».
Суббота к обеду. Третья неделя подряд.
Она села на пол прямо так, с мокрой губкой в руке, и уставилась на стену, где ещё не висели полки. Апрель стоял за забором — сырой, бестолковый. Участок развезло, дорожку до калитки она вчера выкладывала кирпичами одна, и каждый кирпич нужно было притащить от сарая.
Дом нашёл Сергей. Осенью, в октябре, он вернулся с работы и положил перед ней на стол распечатку с «Циана» — двухэтажный, блочный, сто двадцать квадратов, участок десять соток, станция Столбовая, Чеховский район.
— Посмотри, — сказал он тоном, каким обычно сообщал решения, а не предложения. — Десять миллионов. Мы тянем.
— Серёж, мы в Москве живём. Мишке в школу десять минут пешком.
— Мишке тринадцать лет, ему своя комната нужна, а не угол за шкафом. Ты сама сколько раз говорила?
Говорила. Их двухкомнатная на Кантемировской была хорошая, но маленькая. Мишка спал на диване в гостиной, делал уроки на кухне. Галина и правда об этом говорила — но имела в виду квартиру побольше, в городе, а не дом в часе от МКАД.
— А работа? Мне каждый день ездить?
— Электричка до Курского — час десять. Люди ездят. Или удалёнку попроси, тебе же предлагали.
Предлагали. Два дня в неделю. Не пять.
— А деньги? У нас два с половиной миллиона отложено. Десять — это ипотека на сколько лет?
— Вот именно. Квартиру нашу сдадим — это пятьдесят тысяч. Мамина подруга даёт ещё полтора миллиона в долг, без процентов, на два года. Потянем.
Галина тогда заметила, как быстро он всё посчитал. Не на салфетке при ней, не вместе — а заранее, всё уже разложил.
— Подожди. А при чём тут «мамина подруга»?
— Мама поговорила с Ниной Аркадьевной. Она готова дать.
— Ты с мамой это обсуждал раньше, чем со мной?
Сергей потёр переносицу.
— Я просто спросил, знает ли она варианты. Она близко живёт, знает район. Галь, ну чего ты цепляешься к порядку, важно же по сути.
По сути. Свекровь Валентина Петровна жила в Чехове, семнадцать километров от Столбовой. Это Галина поняла сразу, но не сказала вслух — потому что это звучало бы мелочно. А может, потому что ещё не верила, что это имеет значение.
Мать Галины, Тамара Ивановна, выслушала по телефону и сказала одно:
— Квартиру не продавай. Ни под каким видом. Сдавай, деньги на свой счёт — и молчи.
— Мам, Серёжа не такой.
— Все не такие, пока денег хватает. Квартира — твоя, от бабушки. Если продашь, обратно не купишь. А если всё хорошо — она тебе не мешает.
Галина послушала. Квартиру на Кантемировской оформила на себя — Сергей не возражал, она и была записана на Галину с самого начала, бабушкино наследство. Нашла жильцов, молодую пару, за сорок пять тысяч в месяц. Деньги шли на отдельную карту, Галина от Сергея это не скрывала, но он и не спрашивал — в его мире этот вопрос был закрыт.
Дом купили в ноябре. Переехали в декабре. В январе начался ад.
Нет, сначала были просто неудобства. Электричка в 6:47, чтобы успеть к девяти. Обратно — в 18:20, дома в половине восьмого. Мишку перевели в местную школу, он три недели ни с кем не разговаривал. Отопление работало через раз, Галина сама вызывала мастера, сама ждала, отпрашиваясь с работы. Сергей приезжал в пятницу вечером, уезжал в воскресенье после обеда. Он снимал комнату у коллеги в Москве — «чтобы не мотаться каждый день, я же не железный».
А в конце февраля Сергей позвонил:
— Галь, тут такое дело. Ленке квартиру приходится отдать Вадиму. Ну, при разводе. Ей с детьми пока некуда. Я сказал, пусть у нас поживёт пару недель, пока не найдёт съёмную.
Лена — старшая сестра Сергея, тридцать восемь лет, двое детей: Даня десяти лет и Кира семи. Развод тянулся с осени.
— Серёж, пару недель — это пару недель?
— Галь, ну что ты. Конечно. Мне что — сестру на улицу выкинуть, чтобы тебе удобно было?
Эта фраза — Галина потом много раз её вспоминала. Не потому что она была обидная. В ней уже всё было: и обвинение, и ответ за неё, и закрытая дверь для возражений. Если она скажет «да, мне неудобно» — она бессердечная. Если скажет «нет, пускай» — она согласилась. Третьего варианта фраза не предусматривала.
Лена приехала первого марта. С двумя чемоданами, тремя коробками игрушек и котом.
«Пару недель» шли третью неделю, когда Галина перестала считать.
Лена заняла комнату, которая должна была стать Мишкиной. Мишка остался в маленькой, которую считали гостевой, — кровать, стол, ни шкафа. Его вещи лежали в коробках в коридоре. Галина пообещала сыну: «Скоро, потерпи». Мишка только плечом дёрнул.
Лена не работала — «пока в себя прихожу». Не убирала — «я не знаю, где у тебя что». Не готовила — «я привыкла заказывать, у меня руки не из того места». Зато знала, когда Галина едет в «Пятёрочку», и каждый раз давала список — йогурты детям определённой марки, мясо только охлаждённое, хлеб только бездрожжевой. Деньги за продукты не предлагала ни разу.
— Лен, давай хотя бы пополам за еду, — сказала Галина на вторую неделю.
— Ой, Галь, ну ты же понимаешь, я сейчас вообще без денег. Вадим алименты ещё не платит, мне адвокату заплатить не за что. Серёжа сказал — не парься, разберёмся.
«Серёжа сказал». Галина набрала мужа вечером.
— Ты ей сказал, что мы будем её кормить?
— Я сказал, чтобы она не нервничала из-за мелочей. Галь, у неё развод, двое детей, ей и так тошно. Что тебе, пакета гречки жалко?
— Серёж, это не пакет гречки. Это четыре человека каждый день. Это двенадцать–пятнадцать тысяч в неделю.
— Я тебе скину.
Не скинул. Галина напомнила через неделю, он перевёл пять тысяч и написал: «пока так, потом догоню».
Валентина Петровна приехала в середине марта. «Помочь Леночке». Раньше она наезжала по субботам — поесть, покритиковать расстановку мебели и уехать. Теперь стала оставаться с пятницы до понедельника.
У Валентины Петровны была привычка начинать предложения со слов «между прочим». Между прочим, обои в коридоре уже пошли пузырями. Между прочим, в нормальных домах гладят постельное бельё. Между прочим, Мишка слишком долго сидит за планшетом — а ты, Галина, на работе и не видишь.
— Между прочим, я тоже на работе была тридцать лет и двоих подняла, — говорила Валентина Петровна, стоя над Галиной, которая в тот момент чистила картошку на семерых. — Но у меня никогда дом грязным не был.
— Валентина Петровна, я одна тут всё делаю. Лена не помогает.
— Леночке сейчас тяжело. Ты бы с ней помягче, она мне жалуется.
— На что жалуется?
— Что ты ей замечания делаешь. Что ходишь с кислой миной. Что детям её слова не скажешь доброго.
Галина положила нож на доску. Посчитала до пяти. Кирина каша, которую она варила утром, ещё была на потолке — Кира запустила ложкой. Данины кроссовки, грязные, стояли на коврике у входа, который Галина стирала два дня назад. А «слова доброго» — Галина вчера час помогала Дане с математикой, потому что Лена сказала «у меня от цифр голова болит».
— Я поговорю с Сергеем, — сказала Галина.
— Между прочим, если бы ты с Серёжей нормально разговаривала, он бы чаще приезжал, — ответила свекровь и вышла на веранду звонить подруге.
Галина разговаривала с Сергеем. Три раза.
Первый — в конце марта, когда обнаружила, что Лена сменила пароль на роутере, «потому что плохо ловило, я перенастроила». Пароль дала детям, но не дала Мишке. Мишка пришёл к матери взбешённый.
— Серёж, она хозяйничает. Это наш дом.
— Она пароль поменяла, это две минуты исправить. Ты из мухи слона делаешь.
Второй — в начале апреля, когда Валентина Петровна без спроса отдала Мишкин старый велосипед из сарая Дане. Велосипед был маловат Мишке, но это был его велосипед.
— Серёж, она распоряжается нашими вещами.
— Мишка на нём всё равно не ездит. Мать хотела как лучше.
Третий — на прошлой неделе. Галина пришла с работы в восьмом часу, уставшая, голодная. На кухне — гора посуды. В холодильнике пусто: Лена заказала суши на себя и детей, а Галинины продукты «как-то закончились, я думала, ты купишь». Валентина Петровна сидела в гостиной, смотрела передачу и не обернулась.
Галина позвонила Сергею. Он не взял трубку. Перезвонил через час.
— Галь, я был на встрече. Что случилось?
— Я прошу тебя одно: скажи Лене, когда она съедет. Дай мне дату.
— Я не могу ей ставить ультиматум.
— А мне — можешь?
— Ты моя жена. Я с тобой потом разберусь. Она — в беде.
— Я тоже в беде, Серёж. Я работаю, еду час, готовлю, убираю, твою маму слушаю, Ленкиных детей вожу в школу, потому что ей лень встать до десяти. Я сплю по пять часов. Мишка ходит в школу с тройками, потому что у него нет угла. Когда это кончится?
Пауза.
— Потерпи до лета. Лена устроится на работу, снимет что-нибудь.
— Ты это в марте говорил.
— Послушай, ситуация сложная. Ты хочешь простых решений, а их нет.
— Простое решение — чтобы твоя сестра жила на свои деньги в своём жилье. Как все взрослые люди.
— Вот ты всегда так. Тебе надо, чтобы всё по линейке. А жизнь — она не по линейке.
Галина промолчала. Не потому что нечего было сказать. А потому что поняла: сказать можно что угодно — ничего не изменится.
Всё перевернулось в субботу.
Сергей приехал, впервые за две недели. Галина хотела поговорить нормально — без телефона, глаза в глаза. Ждала, пока Лена уведёт детей гулять, свекровь уедет к себе.
Но Сергей привёз пакет из «Леруа Мерлен» — смесители, какие-то фитинги — и полез менять кран в ванной. Галина ходила за ним.
— Серёж, нам надо поговорить.
— Говори, я слушаю.
— Мне нужно, чтобы ты был здесь. Не по субботам. Каждый день. Ты продал мне этот дом как семейную жизнь — а я живу тут одна с чужими людьми.
— С моей семьёй, — поправил он, не поворачиваясь от трубы.
— С твоей семьёй, которая меня использует.
Он повернулся. Разводной ключ в руке, лицо красное от наклона.
— Знаешь, ты говоришь «использует» — а я вижу нормальную семью, которая помогает друг другу. У Лены беда — мы помогли. Мать приезжает — помогает с детьми. Ты одна видишь в этом заговор.
— Лена ни разу за два месяца не помыла за собой тарелку. Твоя мать «помогает» — сидит на веранде. Я одна готовлю, одна убираю, одна вожу четверых детей. Это не семья, это обслуга.
— Что тебе нужно — расписание дежурств? Графики повесить?
— Мне нужно, чтобы Лена съехала.
Он бросил ключ на край ванны.
— Мне сестру на улицу выкинуть, чтобы тебе удобно было?
— Лена не на улице. У неё есть квартира.
— Квартиру забирает Вадим по суду, ты же знаешь.
— Я не знаю. Я знаю только то, что ты мне говоришь.
Сергей посмотрел на неё — и Галина увидела в этом взгляде не злость, а раздражение человека, который не хочет выбирать.
— Ладно, — сказал он. — Я поговорю с ней. Потом.
«Потом» означало «никогда». Галина это уже знала.
А вечером того же дня она полезла в сарай за садовым шлангом — решила хотя бы клумбу пролить, единственное место в этом доме, которое принадлежало ей одной. На полке, за банками с краской, стояла картонная коробка с надписью «документы». Сергей складывал туда всё подряд — гарантийные талоны, чеки, акты.
Галина потянула коробку, та поехала, посыпались конверты. Она стала собирать и увидела файл-вкладыш с договором. Договор купли-продажи дома. Она его подписывала в ноябре, нотариус зачитывал, но тогда Галина нервничала и слушала вполуха — Сергей всё контролировал, она доверяла.
Сейчас она развернула листы и прочитала сумму.
Семь миллионов пятьсот тысяч рублей.
Галина перечитала. Прислонилась к стеллажу.
Сергей сказал ей — десять. Десять миллионов. Они внесли два с половиной своих, полтора — от маминой подруги, остальное — ипотека. Шесть миллионов в ипотеку, ежемесячный платёж пятьдесят восемь тысяч, на двадцать лет. Она это помнила наизусть, потому что платила каждый месяц из общего бюджета.
Но если дом стоил семь с половиной — значит, ипотека была три с половиной. А не шесть. Разница — два с половиной миллиона. Куда-то ушло два с половиной миллиона рублей, и ипотечный платёж всё равно был пятьдесят восемь тысяч, потому что Сергей оформлял кредит и бумаги показывал ей на экране телефона, быстро, пролистывая.
У неё в руках был один договор, а в жизни — другие цифры.
Она сфотографировала все страницы. Закрыла коробку. Убрала на полку.
Вернулась в дом. Лена лежала на диване с телефоном. Кира рисовала фломастерами на полу в прихожей. Даня играл в приставку — в Мишкину приставку, потому что «Мишка всё равно не играет, он уроки делает».
Мишка делал уроки на кухне. В своей комнате жила Лена.
Галина не стала звонить Сергею. Она позвонила маме.
— Мам, дом стоит семь пятьсот. Серёжа сказал — десять.
Тамара Ивановна помолчала.
— А полтора от этой Нины Аркадьевны?
— Были. Получается, у них с ипотекой лишние деньги. Два с половиной миллиона.
— Свекровины дела?
— Не знаю.
— Узнай. И не через Серёжу. Он тебе ещё одну сказку расскажет.
Галина узнала через три дня. Не детективным способом, а простым: спросила у Нины Аркадьевны. Та приехала в гости к Валентине Петровне, заехала «на минутку» в их дом — посмотреть, как устроились. Галина налила ей чаю и между делом спросила:
— Нина Аркадьевна, а вы Валентине Петровне тоже помогали с долгом по квартире? Она говорила, что у неё были проблемы.
Нина Аркадьевна — женщина разговорчивая, к финансовым тайнам непривычная — ответила охотно:
— Какой долг по квартире? Нет, у Вали был кредит. Она взяла два года назад на ремонт, а потом не потянула. Серёженька за неё закрыл, два миллиона с чем-то. Молодец какой, между прочим, не каждый сын так.
Галина кивнула. Молодец, да. Два миллиона с чем-то из денег, которые были их общими. Которые Галина считала ипотекой. Которыми оплачивался дом, где она теперь жила обслугой при чужой родне.
Она не стала устраивать скандал. Три дня ничего не говорила — ходила на работу, готовила, возила детей. Думала.
Думала не о деньгах — с деньгами было ясно. Думала о том, как Сергей смотрел ей в глаза в октябре и говорил «десять миллионов», зная, что врёт. Как покупал дом рядом с матерью не ради Мишки, а ради себя — чтобы быть хорошим сыном. Как привёз Лену и не спросил — потому что в его голове Галина была не партнёром, а инфраструктурой. Дом, жена, горячий ужин — всё работает, а он в Москве, строит карьеру.
«Между прочим, ты в эту семью пришла — терпи», — сказала ей Валентина Петровна в первый год брака, когда Галина не приехала на день рождения свёкра, потому что у Мишки была температура. Четырнадцать лет назад. Галина тогда проглотила. И с тех пор глотала — аккуратно, по кусочку, почти незаметно для себя самой.
В среду она позвонила жильцам в свою квартиру на Кантемировской. Молодая пара, Артём и Настя, жили там полтора года.
— Ребят, ситуация такая. Мне нужна квартира обратно. Я понимаю, что по договору предупреждение за месяц. Можете за месяц найти новое жильё?
Артём помолчал и сказал — найдут. Спросил, всё ли нормально. Галина сказала: нормально, семейные обстоятельства.
Потом она поговорила с Мишкой. Не с мужем — с сыном. Мишке было тринадцать, он всё видел и давно молчал — из той неловкости, которая появляется у мальчиков, когда они чувствуют, что что-то не так, но не знают, на чьей они стороне.
— Миш, если мы с тобой переедем обратно в Москву, в нашу квартиру, ты как?
Он поднял голову от учебника.
— А папа?
— Папа решит сам.
— А Кира? Даня?
— Они не наша ответственность, Миш.
Он опустил глаза. Потом сказал:
— Я вещи за вечер соберу.
Галине показалось, что за последние полгода он повзрослел лет на пять. Она не знала, радоваться этому или нет.
Сергей приехал в субботу. Галина ждала.
— Я с Мишкой переезжаю в квартиру, — сказала она, когда Лена увела детей на площадку. — Жильцы съедут к концу апреля.
— Чего?
— Я возвращаюсь в Москву. Мишку перевожу обратно в его школу.
— Подожди. Ты серьёзно?
— Серёж, я знаю про дом. Семь пятьсот, не десять. Знаю про мамин кредит. Два миллиона.
Он сел. Несколько секунд молчал, сцепив руки перед собой. Подбирал слова, но не находил.
— Кто тебе сказал?
— Неважно. Ты взял из нашего общего бюджета два с половиной миллиона и отдал своей матери. Без моего ведома. Мне ты сказал, что дом стоит десять.
— Это не так, как звучит.
— Это именно так, как звучит.
— У мамы не было выхода. Ей звонили коллекторы, она не спала, у неё давление двести. Я не мог ей не помочь.
— Ты мог мне сказать.
— Ты бы не согласилась.
Вот он, ответ. Простой и честный, первый за полгода. Он знал, что она не согласится — и поэтому не спросил. Не потому что забыл, не потому что не успел, а потому что её мнение было препятствием, которое проще обойти, чем учитывать.
— Ладно, — сказал Сергей. — Я виноват с деньгами. Но это не повод ломать семью.
— Я не ломаю семью. Я переезжаю в свою квартиру.
— И что? Я тут один буду?
— Ты не один. У тебя мама в семнадцати километрах, сестра на диване и двое её детей на моём паркете.
— Галь, ты наказываешь меня за то, что я помог матери.
— Я не наказываю. Я просто больше не соглашаюсь на условия, которые ты придумал без меня.
Он встал. Походил по кухне. Сел снова.
— Хорошо. Я поговорю с Леной. Попрошу съехать.
— Серёж, ты три месяца это обещаешь.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Мы с Мишкой переезжаем. Если ты хочешь жить с нами — живи. Если хочешь остаться тут — оставайся. Но я больше не буду обслуживать людей, которые меня не спросили, хочу ли я.
— Ты просто решила за нас обоих — и я должен принять?
— Знакомое чувство, правда?
Он посмотрел на неё. Долго. Галина ждала — сейчас скажет «ты никогда не любила мою семью». Он и сказал:
— Ты потому и квартиру не продала. Ты изначально не верила в нас.
И тут Галина задумалась. Потому что это было наполовину правдой. Она правда не верила до конца. Правда держала запасной вариант. Может, потому что чувствовала — или потому что у неё такой характер, и с любым мужем она бы так поступила. Она не знала. Но знала другое: если бы она продала квартиру тогда, в октябре, сейчас ей некуда было бы идти. И Сергей бы этим не мучился — потому что её согласие в его картине мира было не решением, а фоном.
— Может, и не верила, — сказала она. — Но это не отменяет того, что ты сделал.
Лена узнала вечером. Прибежала на кухню, где Галина паковала кастрюли — свои, которые привезла из города.
— Галь, ты что, уезжаешь? Серёжа сказал.
— Да.
— И что — мне тоже съезжать?
— Это к Сергею вопрос. Его дом.
— Ну ты же понимаешь, что он без тебя тут не потянет. Ипотека, коммуналка...
— Лен, это не моя проблема.
— Вообще-то ты тоже в ипотеке — ты созаёмщик.
Галина остановилась. Это было правдой: она была созаёмщиком. Ипотеку нужно было платить вне зависимости от того, где она живёт. Она об этом знала, считала. Реальный платёж — тридцать пять тысяч в месяц, не те пятьдесят восемь, что Сергей ей озвучивал. Плюс сорок пять тысяч с аренды ей не будет, раз она возвращается. Значит, придётся на одну зарплату и Мишку кормить, и свою долю ипотеки тянуть.
— Я знаю, — сказала Галина.
— И тебя это не останавливает?
— Меня за полгода многое не остановило. Привыкла.
Лена стояла в дверях, и на лице у неё была растерянность — как у человека, из-под которого убрали стул. Галине на секунду стало её жалко: у Лены и правда был развод, и двое детей, и никакой профессии, и мать, которая сочувствовала вслух, но помогала только советами. Жалость прошла быстро. Лена не стеснялась жить за Галинин счёт три месяца и ни разу не спросила: «Тебе тяжело?»
— Ну ты даёшь, Галь, — сказала Лена и вышла.
Валентина Петровна позвонила в воскресенье утром. Галина как раз заворачивала тарелки в газету.
— Галина, Серёжа мне рассказал. Ты, между прочим, неправильно делаешь.
— Валентина Петровна, я не хочу это обсуждать.
— А придётся. Ты разрушаешь семью из-за каких-то денег. Серёжа мне помог — да, и я этого не стыжусь. Я его мать. Я его вырастила. Он мне должен.
— Он вам не должен моими деньгами.
— Между прочим, в браке всё общее. Так по закону.
— По закону — общее. А по совести — нужно спрашивать.
— Совесть... У тебя, Галина, совесть — как расчётный счёт. Всё по цифрам.
— До свидания, Валентина Петровна.
Галина положила трубку.
Последние коробки Галина выносила в четверг вечером, когда Артём и Настя уже освободили квартиру. Сорок один квадратный метр на Кантемировской: одна комната, кухня семь метров, совмещённый санузел. Обои старые, бабушкины, в мелкий цветочек — Галина хотела переклеить, но после жильцов они выглядели нормально. Мишка зашёл, обвёл взглядом комнату и сказал:
— Я у стенки, на раскладушке?
— Диван-книжку закажем. Будешь как король.
— Ладно.
Он бросил рюкзак на пол и ушёл в ванную — зашумела вода. Нормальный подросток, нормальный жест. Приехал, осмотрелся, принял.
Сергей не звонил три дня. На четвёртый написал: «Лена нашла комнату в Чехове, съезжает на следующей неделе. Давай поговорим». Галина прочитала и не ответила. Не потому что мстила — а потому что не знала, о чём с ним говорить. Он три месяца не слышал слов. Может, услышит тишину.
Ипотеку за апрель — свою половину — она заплатила в пятницу, с зарплатной карты. На оставшееся нужно было прожить с Мишкой до конца месяца: восемнадцать тысяч. Реальность была такая, какая была. Не простая, не красивая, но её собственная.
Галина открыла балкон — тесный, в кафельной плитке, бабушка когда-то ставила тут ящик с петуниями. Ящик, серый от времени, всё ещё стоял в углу. Она подняла его, стряхнула пыль и пошла в кладовку за землёй. Земля была в пакете, оставшемся от жильцов, — они, видимо, тоже пытались что-то вырастить. Галина насыпала землю в ящик, примяла ладонью и подумала, что нужно будет завтра заехать в «Ашан» за рассадой.