В сумерках этой психиатрической больницы, где безумие въелось в сами стены, реальность казалась лишь бледным наброском. По коридорам развесили абстрактную мазню – чей-то внутренний хаос, застывший в масле. В воздухе, густом и неподвижном, застоялся запах свежего галоперидола.
Здесь, в объятиях принудительной тишины, коротала дни мадемуазель Грета – особа хрупкая, истеричная и глубоко ранимая, у которой наступил очередной кризис. Она была редким цветком в этом саду камней, хотя здесь встречались экземпляры куда более причудливые.
Каждое утро Грета совершала свой маленький ритуал: с трепетом открывала окно, впуская смесь свежести и больничного духа. И неизменно ее встречала ворона. Птица каркала так властно, будто знала о Грете все, что та пыталась забыть.
– Как ты смеешь, мерзавка! – возмущалась мадемуазель, вкладывая в окрик тайную нежность.
Ворона в ответ выводила гортанные рулады – жутковатую серенаду двух одиночеств.
Идиллию в психушке нарушило появление нового пациента. Мужчина был загадкой без ключа, темным уравнением. Харизматичный и пугающий, он притягивал внимание, как низкий гул в пустом доме. Его мефистофелевская бородка и бархатный, усыпляющий голос заставили Грету едва не лишиться чувств при первой встрече.
«Какой мущина! Какой голос! – крутилось в голове, пока воображение уже рисовало их танец в пустоте. – Мущина – он как голос, – созрел в ее голове очередной «мущинизм», – а женщина – она как ухо».
Но Мефистофель предпочитал не танцы. Он предпочитал ставить опыты. Тонко, иронично он препарировал души соседей по несчастью, и Грета, которую он прозвал Вечной Мамзелью, стала его любимым объектом. Она стала его избранной жертвой.
Каждый раз, когда он приближался, Грета ощущала, как почва уходит из-под ног, а мысли путаются, словно нити в руках неумелой пряхи. Разум капитулировал перед хаосом.
– Дорогая, не откажите в любезности, помогите мне с одной задачкой... – мурлыкал он с притворной невинностью. И Грета, мгновенно забыв о своих истериках, покорно шла за этим Мефистофелем, как она его называла, будто ведомая невидимым поводком.
Санитары в курилках шепотом пересказывали его историю. Говорили, что этот человек был очень богат. Его состояние исчислялось миллионами долларов. Но однажды, решив пересчитать свои капиталы, он с ужасом обнаружил, что у него остался всего один жалкий миллион.
Этот удар и вышиб его из реальности прямо в палату для душевнобольных. Однако даже безумие не смогло вытравить из него барских замашек. Например, одноразовые бритвы он действительно использовал как одноразовые.
В его присутствии Грету не покидало ощущение порочного обаяния, словно само зло решило стать чертовски привлекательным. Собрав всю волю в кулак, мадемуазель спросила прямо: кем он является на самом деле – добропорядочным христианином или гнусным приспешником тьмы? Он одарил ее той самой непостижимой улыбкой:
– В любви я – язычник!
– То есть как это – язычник? – растерялась мадемуазель.
Ответа не последовало, а воображение Греты, обычно столь живое, на сей раз испуганно замерло, не решаясь расшифровать эту метафору.
Вскоре Мефистофель пригласил ее на «опыт на свежем воздухе». В тот день он превзошел сам себя: элегантный черный фрак облегал его фигуру, словно живая тень, отливая в складках пурпурным огнем. Высокий воротник белоснежной рубашки был расшит странными символами, а массивный оникс на запонках, казалось, всасывал в себя дневной свет.
На груди, на тонкой цепочке, покоился перевернутый крест. Он не выглядел зловещим – скорее насмешливым, а сам кулон (Грета это слышала) шептал: «Не бойтесь, я не злюка, просто люблю легкий флирт с темнотой».
Лакированные ботинки с острыми носами хищно поблескивали при каждом шаге, точно глаза зверя, затаившегося в траве. Широкополая шляпа с алой лентой довершала его театральный образ – казалось, он сошел со страниц старинной легенды.
Его взгляд манил обещанием запретного знания, а на губах блуждала тень улыбки, сулившая опасные искушения. «Я лишь немного поиграю с твоими чувствами, прежде чем исчезнуть», – читалось в этом изгибе губ.
Из внутреннего кармана он небрежно извлек золотую «луковицу» на цепи. Как и подобает элитным часам, они не просто отсчитывали секунды, а безмолвно транслировали статус и власть своего владельца.
Они вышли в больничный сад. Там цвели причудливые растения, больше похожие на экзотические плоды; они колыхались, будто дышали, и вполголоса шептались с ветром.
– Представьте, что эти цветы – наши чувства, – мягко произнес он.
Грета поддалась его магнетизму. В ее воображении бутоны мгновенно раскрылись, источая приторный, дурманящий аромат страсти. Она зажмурилась, проваливаясь в сладкую дрему, и в этот момент Мефистофель склонился к самому ее уху.
– А вы знаете, Вечная Мамзель, что цветы бывают крайне капризны?
Ощутив его горячее дыхание, Грета вскрикнула – этот звук стал порталом в новую, ослепительную фантазию. Теперь она была не пациенткой, а истинной Вечной Мамзелью.
В радужном платье и кокетливой шляпке с перьями она парила над суетой большого города, оставляя за собой аромат жасмина и звонкий, рассыпчатый смех. Ее глаза искрились озорством, а игривый взгляд заставлял случайных прохожих замирать в сладком смятении, предвкушая чудо, которое вот-вот должно случиться.
Вечная Мамзель знала: каждый ее шаг – не просто движение, а сакральный танец, каждый взгляд – манящий обет. Одарив очередного прохожего кокетливым взором, она прошептала: «Я вечная, но с тобой могу задержаться только на одно свидание».
– Капризны? – Грета округлила глаза, и ее секундное видение о полетах над городом лопнуло, как мыльный пузырь, оставив лишь легкий запах хлорки. – Вы хотите сказать, что эти цветы могут... отказать нам в любезности?
Мефистофель заговорщицки придвинулся ближе. Его лакированные ботинки скрипнули, и этот звук напомнил Грете скрежет ключа в замочной скважине.
– Хуже, Мамзель. Они могут начать нас критиковать. Представьте: вы открываетесь им всей душой, а этот гибрид кактуса и ананаса заявляет, что ваш фасон платья безнадежно устарел в этом сезоне.
Грета испуганно прижала руки к груди. Для нее не было ничего страшнее критики ее нарядов, даже если она исходила от флоры.
– Какой пассаж! – выдохнула она. – И что же нам делать? Мы должны их опередить!
– Именно, – Мефистофель эффектно щелкнул крышкой золотых часов. – Мы проведем акт психологического подавления. Сейчас я буду пересчитывать свой оставшийся миллион вслух, а вы – изображать представительницу высшего общества, пришедшую на Королевские скачки. Растения поймут, что мы здесь главные, и завянут от собственной никчемности.
Он начал медленно и монотонно бормотать: «Один доллар... два доллара... сто тысяч... миллион... снова один...», а Грета, поймав кураж, принялась расхаживать по гравию, высоко задирая подбородок и глядя на кусты с таким презрением, будто это были не растения, а нерасторопные официанты.
Ворона на ветке поперхнулась от такой наглости и громко каркнула.
– Слышите? – воскликнул Мефистофель, торжествующе вскинув палец. – Даже природа признала наше превосходство! Это триумф, Мамзель!
Грета закружилась в восторге, ее смех смешивался с его бормотанием о миллионах. В этот момент к ним торопливо подошел санитар с подносом, на котором сиротливо лежали две таблетки и стакан воды.
– Так, элита, – прервал он их триумф, – миллионер, кончай бухгалтерию. Мадемуазель, прекрати пугать гербарий. Время витаминов.
Мефистофель взглянул на санитара так, словно тот был назойливой мухой на его безупречном фраке:
– Это не витамины, любезный. Это билеты в ложу. Но, так и быть, мы примем ваше подношение.
Приняв «билет в ложу» с изяществом истинного гурмана, Мефистофель обернулся к Грете. Его взгляд, острый, как кончик его ботинка, на мгновение смягчился.
– Вы заметили, Мамзель, как вульгарно этот господин в белом прервал нашу финансовую симфонию? – прошептал он, едва санитар отошел на безопасное расстояние. – Это все зависть. У него нет даже десятой части моего миллиона, не говоря уже о целом.
Грета, все еще пребывая в образе светской львицы на скачках, пренебрежительно фыркнула:
– Ах, оставьте! В этом заведении у всех слишком плебейские манеры. Но скажите, мой друг... Если у вас остался всего один миллион, как же вы собираетесь поддерживать свой престиж? Ведь одноразовые бритвы нынче так дороги!
Мужчина замер, и его лицо на секунду стало маской глубочайшей скорби, достойной античной трагедии. Он медленно вытащил из кармана золотые часы, щелкнул крышкой и уставился на циферблат, словно искал там котировки акций преисподней.
– В этом и заключается мой последний эксперимент, – ответил он надтреснутым, но все еще чарующим голосом. – Я планирую потратить этот миллион на... покупку тишины. Вы когда-нибудь пробовали купить тишину, Грета? Она стоит баснословных денег, особенно когда в голове постоянно звучит хор из трех тысяч бухгалтеров, поющих псалмы о дебете и кредите.
Грета завороженно слушала. В ее представлении тишина была чем-то вроде огромного бархатного одеяла, расшитого жемчугом.
– И вы купите ее для нас обоих? – с надеждой спросила она, заламывая руки в привычном театральном жесте.
– Обязательно. Но для этого нам нужно совершить последний обряд. Видите ту ворону? Она – мой кассир.
Он подошел к дереву и, достав из потайного кармана фрака блестящую пуговицу, торжественно положил ее на нижнюю ветку. Ворона мгновенно спикировала вниз, схватила подношение и, издав звук, подозрительно похожий на звон кассового аппарата, взмыла ввысь.
– Платеж принят, – констатировал Мефистофель, поправляя шляпу. – Теперь, Вечная Мамзель, позвольте пригласить вас на вечерний променад по коридору. Говорят, сегодня там выдают особенный кисель, который на вкус напоминает амброзию, если закрыть глаза и трижды подумать о Вавилоне.
Грета подала ему руку, чувствуя, как внутри нее снова расцветают те самые капризные цветы. Она знала, что завтра будет новый день, новая истерика и, возможно, новый галоперидол. Но сейчас, в лучах заходящего больничного солнца, она была самой счастливой женщиной в мире, ведомой под руку самым богатым безумцем во вселенной.
Они шествовали по коридору, мимо палат с облупленной краской, словно по зеркальному залу Версаля. Мефистофель держал спину так ровно, будто фрак был единственным, что удерживало его душу от распада, а Грета плыла рядом, едва касаясь стоптанными тапочками линолеума.
– Посмотрите на этих несчастных, – он кивнул на группу пациентов, уныло ждущих своей очереди на ужин. – Они думают, что миллион – это цифра. Какое заблуждение! Миллион – это состояние духа, при котором даже больничный кисель начинает отдавать нотками винтажного шампанского.
Он остановился у раздаточного окна и, обратившись к поварихе в несвежем чепце, произнес с безупречным прононсом:
– Мой добрый ангел, подайте нам два бокала вашей лучшей розовой субстанции. И, будьте любезны, занесите счет в мой кабинет. Мой кассир на дереве уладит формальности.
Повариха, привыкшая и не к таким «баронам», шлепнула два черпака густой розовой жижи в алюминиевые кружки.
– Пейте уже, «инвесторы», – буркнула она. – Заждались вас тут.
Грета приняла кружку так, словно это был хрустальный кубок. Она зажмурилась, трижды подумала о Вавилоне, как учил Мефистофель, и сделала глоток. И чудо произошло: крахмалистая сладость на мгновение превратилась в нектар, а шум в коридоре обернулся многоязыким ропотом толпы у подножия Вавилонской башни.
– О, это божественно! – воскликнула она, вытирая розовые усы тыльной стороной ладони. – Но скажите, сударь, если мы все купили, включая тишину и этот дивный вечер, почему мне все еще кажется, что где-то за углом прячется подвох?
Мужчина вдруг посерьезнел. Он медленно достал свою последнюю одноразовую бритву и посмотрел на лезвие, в котором отразился тусклый свет потолочных ламп.
– Подвох в том, Мамзель, что мой миллион тает. С каждой улыбкой, с каждым глотком этого пойла его становится меньше. Боюсь, к утру я превращусь в обычного человека, который знает цену деньгам, но забыл цену воображению.
Он наклонился к ней, и в его глазах Грета увидела не хищника, а испуганного ребенка, чей замок из песка вот-вот смоет прилив реальности.
– Пообещайте мне одну вещь, – прошептал он. – Если завтра я не узнаю нашу ворону, напомните мне, что я – язычник. Пообещайте, что не дадите мне стать просто «пациентом номер сорок два».
Грета почувствовала, как по спине пробежал холодок, гораздо более настоящий, чем запах галоперидола. Она прижала его руку к своей щеке.
– Вы никогда не станете обычным, – твердо сказала она. – Пока у меня есть ухо, ваш голос будет звучать.
В этот момент в конце коридора показался дежурный врач с группой студентов.
– А вот здесь, – громко произнес врач, указывая на парочку у раздачи, – мы наблюдаем интересный случай взаимной индуцированной фобии с элементами мании величия...
Грета почувствовала, как по ее безупречно вымышленному миру пробежала грубая дрожь реальности. Голос врача, сухой и скучный, словно шелест старых газет, препарировал их магию, превращая «Вечную Мамзель» и «Мефистофеля» в скучные латинские термины.
– Индуцированная фобия? – прошипела она, и ее глаза вспыхнули тем самым озорным огоньком, который обычно предвещал либо бурю, либо шедевр. – Вы слышали, мой друг? Нас назвали «случаем»! Нас, чьи активы исчисляются миллионами мгновений!
Мефистофель выпрямился, и в его осанке снова проступила та барская замашка, которая заставляла санитаров невольно подтягиваться. Он медленно приложил палец к губам, призывая Грету к тишине, а затем обратился к замершим студентам.
– Господа, – произнес он с интонацией скучающего мецената, – вы опоздали. Аукцион душ закрыт. Последний лот – наше безумие – только что был продан этой даме за бесценок. Всего за одно «верю».
С этими словами он достал из кармана ту самую последнюю одноразовую бритву и торжественно вручил ее самому робкому студенту, словно передавал эстафету рыцарства.
– Пользуйтесь, юноша. Но помните: настоящий престиж не в том, чтобы бриться один раз, а в том, чтобы ни разу не позволить реальности порезать вашу мечту.
Врач нахмурился и потянулся к карману за блокнотом, но Грета уже перехватила инициативу. Она вскинула руки, и ее воображаемое радужное платье, казалось, на мгновение действительно отразилось в зрачках будущих медиков.
– А теперь – бал! – выкрикнула она, хватая Мефистофеля за локоть.
Они пустились в безумный вальс прямо в очереди за киселем. Алюминиевые кружки звякали, тапочки шаркали по линолеуму, но в их головах гремел оркестр, а под ногами расстилался паркет из чистого золота. Студенты завороженно смотрели на этот танец двух одиночеств, связанных невидимой нитью, и даже врач на секунду забыл, какое лекарство хотел назначить.
Внезапно из открытой форточки донеслось громкое, победное карканье. Ворона, сидевшая на карнизе, выронила красную ленту, и та, плавно кружась, опустилась на плечо Мефистофеля.
– Платеж подтвержден, – шепнул он Грете, прижимая ее к себе. – Тишина куплена. Слышите?
И действительно, шум коридора вдруг стих. Исчезли голоса врачей, звон посуды и запах лекарств. Остались только двое, кружащихся в бесконечном пространстве, где миллион – это не деньги, а количество способов любить свое собственное сумасшествие.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.