— Мам, а почему ты одна сидишь?
Я подняла голову от тарелки. Восьмилетняя Соня стояла в пижаме в дверях кухни, сонная, с взлохмаченными косичками. За окном уже темнело, хотя было всего пять вечера — ноябрь.
— Я не одна, я с тобой, — улыбнулась я, помешивая кашу.
— Нет, ты просто мама. Я про другое. Почему у тебя никого нет?
Я поставила ложку. Вот оно. Всегда знала, что этот разговор случится, но надеялась, что попозже. Лет через десять.
— У меня есть ты. Этого достаточно.
Соня залезла с ногами на табуретку, болтая ими в воздухе. Я налила ей чай, поставила ватрушку. Дочь откусила кусочек, прожевала и вдруг выдала:
— А папа говорит, ты старая. Кто тебя такую полюбит? Только дурак.
Молоко в кастрюле побежало белой пеной. Я не сразу поняла, что надо выключить газ. Руки онемели, будто я минуту держала их в ледяной воде.
— Когда он это сказал?
— В воскресенье, когда я к нему ездила. Он с Ленкой разговаривал, а я в приставку играла. Ленка спросила, есть ли у тебя кто, а папа засмеялся и так сказал.
— Ленка — это его... — я запнулась. — Это его жена?
— Ну да. Она красивая. Молодая.
Соня сказала это буднично, как про погоду. Доела ватрушку, сползла с табуретки и ушла в комнату смотреть мультики. А я так и осталась стоять у плиты, глядя, как сворачивается убежавшее молоко.
Когда-то я была не старой.
Когда-то я была той, кого любили. Безумно, отчаянно, до дрожи в коленях.
Мы познакомились в институте. Дима — красавчик с филфака, весь в стихах и романтике. Я — с математического, но это его не смущало. Ему нравилось, что я «другая», «не такая, как все», «реальная». Он писал мне записки, воровал для меня тюльпаны из городской клумбы, носил на руках до общаги.
— Ты моя муза, — шептал он, целуя пальцы. — Навеки.
Навеки хватило на пять лет.
После института мы поженились. Я быстро забеременела, ушла в декрет с третьего курса. Дима устроился в газету, потом на телевидение, потом в пиар. Деньги потекли рекой. А вместе с ними — другие женщины.
Я знала. Не могла не знать. Но у нас была Соня, ипотека, кредит на машину. И я надеялась, что это перебесится.
Не перебесилось.
Когда Соне было пять, Дима собрал вещи и ушел к Лене. Двадцать три года, длинные ноги, красивая внешность и никаких обязательств. В придачу — полное отсутствие мозгов, но это его, видимо, устраивало.
— Ты пойми, — сказал он тогда, стоя в дверях с чемоданом. — Ты хорошая. Правда. Но я хочу жить. А с тобой — существование. Ты уже не та.
Я спросила:
— Какая — не та?
Он пожал плечами:
— Ну посмотри на себя. Тридцать пять, мешки под глазами, растяжки, вечно в этих застиранных кофтах. Стыдно с тобой в люди выйти.
Я не плакала. Стояла и смотрела, как он грузит вещи в лифт. Потом закрыла дверь, пошла на кухню, налила себе чай и долго сидела, глядя в одну точку. Соня спала в своей комнате, обняв плюшевого зайца.
На разрыв брака я подала сама. Алименты он платил исправно, даже сверху иногда подкидывал. С дочкой виделся по выходным — забирал к себе, водил в парки, покупал подарки. Я не препятствовала. Пусть у ребенка будет отец.
За три года я ни разу не пыталась устроить личную жизнь. Сначала было не до того — надо было вставать на ноги. Я окончила институт, устроилась в IT-компанию, выросла до аналитика. Купила нам с Соней двушку в спальном районе, поменяла машину. Жили нормально.
Иногда, глядя на себя в зеркало, я вспоминала Диму: «мешки под глазами, растяжки». Проводила рукой по животу, по бедрам. Да, уже не двадцать. Но и не сорок. Морщинки в уголках глаз, седина пробивается — закрашиваю раз в месяц.
Обычная женщина. Обычная, живая, работающая мать. Разве за это не могут любить?
Соня росла, и я замечала за ней странности.
Не сразу. По мелочам.
В шесть лет она спросила, почему я не крашу губы, как Лена. В семь, почему у меня короткие волосы («Лена говорит, длинные, это женственно»). В восемь, за обедом, она отодвинула тарелку и сказала:
— Ты готовишь хуже, чем Лена.
Я тогда пропустила мимо ушей. Дети — они жестокие, так бывает. Просто повторяет за взрослыми.
Но потом началось другое.
Она перестала приводить подружек. Стеснялась, что мы живем «не так круто», как папа. У папы — таунхаус, два этажа, свой спортзал. У папы — Лена с идеальным маникюром и белоснежной улыбкой. У папы — новая машина каждый год.
У меня — двушка в хрущевке, старенький «Форд» и вечно уставшие глаза.
— Мам, а почему ты не можешь быть, как Лена? — спросила она как-то.
Я присела перед ней на корточки:
— Сонечка, я — это я. Лена — это Лена. Мы разные. Это же не внушительный, что кто-то хуже, правда?
Она отвела глаза.
И вот теперь — это.
Три дня я ходила как в тумане.
Слова «старая», «кто тебя полюбит», «только дурак» крутились в голове на повторе. Я представляла, как Дима говорит это своей новой жене, как они смеются вдвоем. А рядом стоит моя дочь и впитывает каждое слово, как губка.
В пятницу вечером Соня вернулась от отца злая.
— Ты что, опять макароны сварила? — сморщила нос, заглянув в кастрюлю. — Лена всегда делает сложный ужин. Стейки там, соусы...
— Я устала после работы, Сонь. Хочешь — салат сделаю?
— Не хочу. Ты вообще ничего не умеешь. Папа прав.
Она швырнула рюкзак на пол и ушла в комнату.
Я стояла у плиты и смотрела на свои руки. Обычные женские руки. Готовят, моют, гладят, убирают. Денег приносят, между прочим, тоже эти руки. Но для дочери это неважно.
Важно, что «папа прав».
Я достала телефон, нашла номер бывшего. Долго смотрела на экран. Потом убрала.
Нет. Не сейчас.
В субботу утром я проснулась раньше обычного.
Соня еще спала. Я сходила в душ, долго смотрела на себя в зеркало. Потом открыла шкаф и достала платье, которое висело там три года — купила на распродаже, но так ни разу и не надела. Красное, чуть выше колена, с открытой спиной.
Надо же когда-то начинать.
Я накрасилась.губная помада. Уложила волосы. Надела туфли на каблуке.
Соня вышла на кухню, когда я жарила яичницу.
— Ты куда? — спросила она, разглядывая меня с подозрением.
— Никуда. Просто решила, что пора перестать выглядеть как пугало.
Она хмыкнула и села за стол.
— А чего так?
— Сонь, — я села напротив. — Давай поговорим.
— О чем?
— О том, что сказал папа.
Она отвела глаза.
— Я не должна была говорить? — буркнула она.
— Должна. Ты все правильно сделала. Но теперь я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Твой папа... он хороший отец. Он тебя любит. Но то, что он говорит обо мне — это неправда.
— Почему неправда? Ты же старая.
— Сколько мне лет?
— Тридцать... восемь?
— Тридцать восемь. Это много?
— Лене двадцать шесть.
— Ага. А бабушке шестьдесят. Она вообще старуха?
— Ну нет, — протянула Соня неуверенно.
— А прабабушке восемьдесят пять. Она древняя?
— Мам, ты чего? — Соня нахмурилась.
— Я к тому, что «старая» — это слово без смысла. Это просто способ обидеть. Папа обидел меня этим словом. А ты его повторила. Тебе не стыдно?
Она молчала, ковыряя вилкой яичницу.
— Я не злюсь, — сказала я тихо. — Но запомни: никто не имеет права говорить тебе, что ты недостаточно хороша. Ни папа, ни Лена, ни кто-либо еще. Ты — красивая, умная, талантливая девочка. И я тебя очень люблю.
— И ты... тоже? — спросила она, не поднимая глаз.
— Я тоже что?
— Ты тоже красивая?
Я улыбнулась.
— Знаешь, в моем возрасте уже не так важно, красивая или нет. Важно — живая. Настоящая. У меня есть ты, есть работа, есть дом. Я умею дружить, умею любить, умею прощать. Это и есть красота. А морщинки... ну что ж, они зато честные.
Соня подняла глаза. В них стояли слезы.
— Прости, мам. Я больше не буду.
— Иди сюда.
Я обняла ее, и мы сидели так долго-долго, пока яичница на тарелках не остыла.
Прошло полгода.
Я изменилась. Не внешне — внешне я все та же. Те же мешки под глазами по утрам, те же застиранные кофты по выходным. Но внутри что-то щелкнуло.
Я записалась на танцы. Просто так, для себя. Ходила два раза в неделю, сбрасывала стресс. Там, на паркете, под дурацкую попсу, я вдруг вспомнила, что умею смеяться. Что тело еще живо. Что внутри еще кто-а именно — та девчонка с матмеха, которую носили на руках.
Соня привыкла. Перестала сравнивать меня с Леной. Иногда даже хвалила — «мам, ты сегодня красивая», «мам, а давай вместе маску сделаем».
Дима звонил реже. У них там начались проблемы — Лена устала быть вечной девушкой с обложки, захотела семью. А Дима, кажется, не очень хотел еще детей.
— Ты как? — спросил он в очередной раз, когда забирал Соню.
— Нормально.
— Выглядишь... ничего.
— Спасибо, — усмехнулась я. — Ценю.
Он хотел что-то добавить, но я закрыла дверь.
Недавно на танцах ко мне подошел мужчина. Немного старше меня, разведенный, с усталыми глазами.
— Можно пригласить?
— Можно.
Мы танцевали медляк. Он держал руку на моей талии осторожно, будто боялся сломать. Потом проводил до раздевалки.
— Вы замужем? — спросил.
— Нет.
— А почему?
— А вы почему?
Он улыбнулся:
— Потому что дурак. Выбрал работу, а не семью. Теперь жалею.
— Я тоже выбрала работу, — сказала я. — Только у меня выбора не было.
Он кивнул, будто понял.
— Можно увидеть вас еще?
Я задумалась. Потом улыбнулась:
— Можно.
Соня, когда узнала, скривилась:
— Мам, ну он же старый.
— Сонечка, — я присела перед ней. — Люди не делятся на старых и молодых. Они делятся на живых и мертвых внутри. Он — живой. И я — живая.
Она подумала, потом кивнула:
— Ладно. Но если что — я его укушу.
Я рассмеялась.
Вчера вечером, перед сном, она вдруг спросила:
— Мам, а ты счастлива?
Я замерла. Потом улыбнулась и поцеловала ее в макушку:
— Знаешь, дочка... Я счастлива, что ты у меня есть. А остальное приложится. Только не спеши становиться взрослой, ладно?
— Ладно, — зевнула она. — А ты не будь старой.
— Договорились.