— В семье пустых углов быть не должно, Мариночка! — голос Зинаиды Марковны догнал меня раньше, чем я зажгла свет.
Я замерла на пороге с рулонами обоев под мышкой. Щелкнула выключателем — и обои чуть не выпали. Посреди моей будущей мастерской, на свежем ламинате, стояло ржавое чудовище: железная кровать с панцирной сеткой.
— Это будет моя опочивальня, — отрезала свекровь, не давая мне вставить и слова.
Запах старой пыли и нафталина ударил в нос.
Моя будущая мастерская должна была пахнуть свежим холстом и новой жизнью.Но комната пахла старостью.
Я обернулась. Зинаида Марковна, сухая, как вобла, и подозрительно энергичная для своих семидесяти четырех, стояла в дверях, подбоченясь. В руках она сжимала черный маркер. Тот самый, которым обычно подписывала банки с соленьями.
— Какая опочивальня, Зинаида Марковна? — я почувствовала, как под ключицей мелко-мелко забилось.
— Лика уехала в другой город, я здесь делаю кабинет. Мольберт, стол для чертежей... Я эти пятнадцать метров у судьбы выгрызла после тридцати лет отчетов!
Свекровь даже бровью не повела. Она прошла в комнату, и панцирная сетка отозвалась противным, ввинчивающимся в уши скрипом.
— Ой, Мариночка, ну какое рисование в пятьдесят лет? — она пренебрежительно махнула рукой на мои коробки с красками.
— Баловство. А матери в её доме душно. Пятый этаж, крыша греется так, что мозги плавятся. Вадик мне сам сказал: «Мама, переезжай к нам на лето».
Кровать-монстр и майонезное ведро
Вадим пришел с работы позже обычного. Он долго возился в прихожей, шуршал пакетами, явно выгадывая время. Когда он, все-же, просочился на кухню, я уже сидела за столом, сжимая в руке холодную поварежку.
Зинаида Марковна хозяйничала у плиты. Она уже успела переставить мои кастрюли («так логичнее») и теперь деловито маркировала мои банки с вареньем.
— «АБРИКОС. 2025. МАРИНА», — вслух читала она, выводя буквы на крышках.
— Марин, ты сахара не пожалела? А то забродит.
Вадик сел, стараясь не поднимать глаз. Он ел борщ так усердно, будто на дне тарелки был написан план спасения мира.
— Вадим, — тихо сказала я.
— Расскажи мне про «опочивальню».
Муж поперхнулся, потянулся за водой.
— Марин, ну ты чего... — бормотал, изучая узоры на фаянсе.
— Маме правда тяжело. У неё там вентиляция плохая. А у нас балкон, воздух... Она только на лето, честное слово. Ну не выгонять же её на улицу? У неё кроме нас никого.
— На какую улицу, Вадик? У неё своя двухкомнатная квартира! — я сорвалась на шепот.
— Я ждала этого пять лет. Я курсы академического рисунка закончила!
— Ой, — вставила свекровь, не отрываясь от маркировки.
— Палочки с волосами. Вадик, ты слышал? Обиделась она. В тесноте, да не в обиде. Семья — это когда все вместе. А не когда каждый по углам малюет.
На подоконнике в мастерской, где я планировала расставить свои голландские краски, уже обосновался горшок с чахлым алоэ в пластиковом ведре из-под майонеза. Ведро было заботливо подписано маркером: «АЛОЭ. ЛЕЧЕБНЫЙ».
Химия на балконе и потерянные кисти
Прошла неделя. Каждое утро начиналось со скрипа панцирной сетки. Зинаида Марковна обосновалась прочно. Она перевезла комод, развесила на спинках стульев свои фланелевые халаты. Комната дочки теперь пахла каплями и жареным луком.
В среду я обнаружила свою коробку с масляными красками на балконе. Прямо на солнцепеке.
— Зачем? — у меня даже голос сел.
— Масло нельзя греть, тюбики лопнут! Там один кобальт стоит полторы тысячи!
Свекровь сидела в «своей» комнате и вязала колючий шарф.
— Пахнет химией, — отрезала она.
— У меня от него в висках стучит. Я Вадику сказала: либо я, либо эти вонючие мазилки. Он согласился, что здоровье матери важнее.
Я вышла на балкон. Тюбики были горячими. Одна кисть — моя любимая беличья пятерка валялась на полу. Деревянная ручка хрустнула под подошвой домашней тапочки Зинаиды Марковны.
Сглатывала горькую слюну, во рту пересохло. Это было чувство, когда тебя по миллиметру вытесняют из собственной жизни.
В пятницу я застала её за переборкой книг Лики. Свекровь складывала учебники по дизайну в мешок для мусора.
— Слишком много пыли от этой бумаги, — деловито пояснила она.
— Тут я поставлю образочек и полочку для очков. Вадик сказал, что книги можно в гараж.
Вадик. Молчаливый соучастник. Он просто закрывал дверь в «опочивальню» и включал телевизор погромче.
Рыжая вода
Это случилась в субботу. Вадик уехал в строительный гипермаркет, а я решила: хватит. Пусть на балконе, но я буду работать.
Я зашла в комнату за подрамниками, которые стояли за шкафом. Зинаида Марковна в это время заливала своё алоэ. Она делала это с каким-то остервенением, до краев.
— Посторонись-ка, — буркнула она.
Я вытащила подрамники и... замерла. Белоснежная поверхность холста была покрыта ржаво-рыжими разводами. Грязная вода из майонезного ведра стекала по ткани.
— Ох, — фальшиво вскрикнула свекровь.
— Капнуло случайно. Ну, ничего, Марин. Нарисуешь сверху что-нибудь темненькое. Хотя я тебе говорю: брось. Ты лучше шторы в моей опочивальне перестирай, пылью воняют.
Она произнесла это — «опочивальня» с таким привкусом власти.
— Это будет моя опочивальня, — повторила она, усаживаясь на кровать.
— И нечего на меня так смотреть. Я мать. Я имею право.
Я смотрела на рыжие потеки и считала. Два французских холста — пять двести. Слой акрилового грунта — восемьсот. Раздавленная «беличья» кисть — тысяча сто. Плюс краски, выселенные на балкон.
Семь тысяч сто рублей. На помойку. За пять минут «случайного» полива.
Внутри перегорел предохранитель. Тихо так, звонко.
Скрежет по ламинату
— Зинаида Марковна, — сказала я ласково.
— Алоэ заберите.
— Чего? — она нахмурилась.
— Ведро заберите. И халаты. У вас сорок минут.
Свекровь рассмеялась. Сухо.
— Ты что, Марина, с дуба рухнула? Вадик приедет — он тебе устроит. Ты на кого голос поднимаешь? Я здесь по приглашению сына!
Я не спорила. Вышла в коридор и позвонила в службу грузоперевозок.
— Мне нужна машина и два грузчика. Да, один предмет мебели. Нет, не тяжелый, но очень неудобный.
Вадик вернулся через полчаса. Он застал финал: два плечистых парня в синих комбинезонах выносили железное чудовище. Кровать цеплялась ножками за косяки, скрипела и оставляла на ламинате рваную борозду.
— Марин! Что происходит?! — Вадик выронил пакет с крепежами.
— Вы куда мамину кровать?!
— В хрущевку, Вадик. Вместе с комодом и лечебным алоэ. Зинаида Марковна, вы готовы? Машина ждет.
Свекровь исполняла «приступ» на кухонном табурете. Хваталась за сердце, искала капли, звонила племяннице.
— Вера! Ты слышишь?! Она меня из дома выкидывает! Родную мать мужа на мороз!
— Марин, ты с ума сошла? — Вадик подскочил ко мне.
— Ей плохо! Мама, не плачь!
— Вадик, — я посмотрела ему в глаза.
— У тебя два варианта. Первый: ты едешь с мамой, помогаешь ей расставлять комоды и живешь там. Второй: ты берешь тряпку и помогаешь мне оттирать ржавчину с пола. Грузчики стоят восемьсот рублей в час. Каждый твой вздох обходится нам в копеечку.
Свежая краска
Уходили они долго. Зинаида Марковна трижды «падала в обморок» в прихожей, один раз пыталась запереться в ванной. В дверях она обернулась.
— Помни, Марина. Пустые углы до добра не доводят. Ох, аукнется тебе...
Когда дверь захлопнулась, в квартире повисла тишина. Вадик уехал «успокаивать маму». Думаю, застрянет там на пару дней.
О, это были лучшие дни.
Я включила джаз. Налила себе бокал холодного. Тёрла пол так, будто хотела содрать саму память о нафталине. Ржавая борозда на ламинате осталась. Шрам. Ну и пусть.
Потом я достала голубые обои. Клеить их в одиночку — то еще занятие, но я справлялась. Аккуратно разглаживала полотна мягким валиком. И с каждым метром мне становилось легче дышать.
Вадик вернулся в воскресенье. Тихий, помятый. Принес букет лилий.
— Мама сказала... в общем, ноги её здесь больше не будет.
— Прекрасно, — я открыла дверь мастерской.
— Пускай не будет. Ни для полива, ни для проверки пыли.
Он вздохнул, глядя на мои новые голубые стены.
— Красиво. Марин... А рисовать-то будешь?
Я улыбнулась. Мои новые холсты уже стояли у окна. Коробка с красками вернулась с балкона.
— Прямо сейчас и начну.
Я зашла в мастерскую. Прикрыла дверь. Тишина. Выдавила на палитру немного ультрамарина. Запах масла наполнил комнату. Провела кистью по холсту. Первая линия.
Моя линия.
Моя опочивальня.
А как вы предполагаете, пустая комната в квартире — это личная территория хозяйки или «общая собственность» для всех родственников, кому «душно» дома?
Оставайтесь - подпишитесь.