Книга пахла так, будто простояла на полке лет сто. Не затхлостью – нет. Чем-то сухим, терпким, от чего хотелось замедлиться. Рената провела пальцем по корешку и вытянула том с полки.
Обложка когда-то была тёмно-зелёной. Сейчас – ближе к болотному, с потёртостями на углах и выцветшим названием. «Дар» Набокова. Издание, которого Рената раньше не видела: тонкая бумага, мелкий шрифт, год выпуска – 1998.
Она открыла наугад. И замерла.
На полях – почерк. Чужой, острый, с нажимом. Буквы наклонены влево, будто сопротивляются строчке. Рядом с абзацем, где Набоков описывал дождь, кто-то написал карандашом: «Неправда. Дождь не освобождает. Дождь просто мочит тебя, пока ты стоишь и не можешь уйти».
Рената перелистнула. На следующей странице – ещё. И дальше. Кто-то читал эту книгу не просто внимательно. Кто-то с ней спорил.
– Нашли что-нибудь? – спросила хозяйка лавки из-за стойки.
Софья Аркадьевна сидела на высоком табурете, закутанная в шаль цвета тёмной сливы. Шаль закрывала плечи до самых локтей. Она постучала ногтем по корешку ближайшей книги и наклонила голову, ожидая ответа.
– Тут кто-то писал на полях, – сказала Рената.
– Бывает. Книги приходят разные. Эта, кажется, от студента. Давно, лет пятнадцать назад, может, больше. Я уже не помню точно.
Рената посмотрела на форзац. В правом нижнем углу – инициалы мелким карандашом: «В.К.»
Двумя буквами. Без точек, без имени. Просто «В.К.» – и всё.
Лавка занимала подвальный этаж соседнего дома. Рената переехала в этот район месяц назад – нашла квартиру дешевле, ближе к парку, и работу переводчиком можно было делать откуда угодно. Первые три дня она разбирала коробки. На четвёртый день вышла за хлебом, увидела вывеску «Букинистика» и забыла про хлеб.
С тех пор – каждую субботу. Софья Аркадьевна уже знала, что Рената приходит к одиннадцати, стоит у стеллажа справа минут двадцать и берёт одну-две книги. Тихая покупательница. Не торгуется, не спрашивает скидок.
Но сегодня Рената стояла дольше обычного. Перелистывала «Дар» и не могла остановиться. Заметки затягивали.
– Сколько? – спросила она наконец.
– Двести рублей. За Набокова с автографом – считайте, подарок.
– Это не автограф. Это чужие мысли.
– А что такое автограф, деточка, если не чужие мысли?
Рената улыбнулась. Достала деньги. Положила на стойку и вышла с книгой под мышкой.
Она купила её не потому что любила Набокова. Потому что не смогла поставить обратно.
***
Квартира Ренаты больше походила на склад. Книжные стеллажи вдоль стен, стопки на подоконнике, на полу рядом с кроватью, на кухонном столе между чайником и солонкой. Гости заходили редко, но те, кто заходил, сразу спрашивали: «Ты что, все прочитала?» Рената отвечала: «Не все. Но собираюсь».
Вечером она села с книгой на диван, подогнув ноги. Наклонила голову вправо – привычка с детства, от чтения на боку. И начала.
Набоков писал о памяти, о детстве, о потере. А на полях – кто-то отвечал ему. Не соглашался, уточнял, задавал вопросы. Иногда просто ставил восклицательный знак. Иногда – вопросительный. А иногда – целые абзацы мелким почерком, тем самым, с нажимом и наклоном влево.
На странице двадцать три: «Набоков врёт. Не "утраченный рай". Рай не утрачен – мы просто перестаём его замечать. Он рядом. Всегда рядом».
Рената перечитала дважды. Потом положила палец на строчку. Карандашный след ощущался под подушечкой – чуть шершавый, вдавленный в бумагу. Человек писал с нажимом. Не торопился.
На странице сорок один: «Вот это да. Вот это точно. Я перечитал трижды и каждый раз находил новое».
На странице пятьдесят шесть: «Мне двадцать два, и я, наверное, ничего не понимаю в жизни. Но в этом абзаце Набоков ошибается. Любовь – не выбор. Любовь – узнавание. Ты просто видишь человека и понимаешь: вот».
Рената остановилась. Перечитала. Потом ещё раз.
Она не знала, кто это написал. Мужчина, судя по почерку и обороту «я перечитал». Ему было двадцать два – он сам сказал. Он спорил с Набоковым так, будто сидел с ним за одним столом. Не робел, не восхищался слепо. Разговаривал.
И Рената поймала себя на том, что читает не Набокова. Она читает заметки.
К полуночи она добралась до страницы семьдесят три. Уголок был загнут. Не закладка – именно загнут, аккуратно, будто кто-то хотел вернуться именно сюда. На полях – ничего. Только загнутый треугольник бумаги и тишина.
Рената разгладила его пальцем. Подумала: он остановился здесь. Может, устал. Может, что-то помешало. А может, этот абзац не требовал комментариев. Бывает такое – текст настолько точный, что добавить нечего. Только загнуть уголок, чтобы потом вернуться.
Она выключила лампу и пошла спать.
Утром продолжила. Заметки становились реже. Автор как будто устал спорить. Или стал больше соглашаться. На странице восемьдесят девять – только короткое «да». На странице девяносто четыре – «это больно». Два слова. Без пояснений.
На странице сто двенадцать он написал: «Может, Набоков и прав. Может, дом – это не место. Дом – это книга, в которой ты оставил кусок себя».
Рената отложила «Дар» на минуту. Встала, подошла к окну. Смотрела на двор – мартовский, грязноватый, с лужами на асфальте и мокрыми ветками. Думала о том, что улыбается чужим мыслям на полях чужой книги. Человеку, которого не знает. Которого, может, уже нет.
Но он был. Двадцать лет назад – он точно был. И писал карандашом, наклоняя буквы влево.
Вернулась на диван. Читала до вечера.
К вечеру понедельника она дочитала почти до конца. Заметок на последних страницах не было совсем. Только текст Набокова – белые поля, чистые, как будто автор заметок ушёл, не дочитав. Рената чувствовала странную пустоту, которая появляется, когда заканчивается разговор. Собеседник замолчал. Она осталась одна с книгой.
А потом Рената перевернула последнюю страницу.
И увидела.
На обороте задней обложки, тем же карандашом, тем же почерком с наклоном влево, было написано:
«Если ты дочитал до сюда – ты понял эту книгу лучше меня. Я спорил с ней полгода и так и не победил. Найди меня. Мне интересно, кто ты. В.К. Кафедра русской литературы, третий корпус, каб. 312. Университет на Моховой.»
Рената сидела неподвижно. Потом закрыла книгу, положила на колени и посмотрела в окно.
Он оставил адрес. Как записку в бутылке, брошенную в книжный океан. Студент, которому было двадцать два. Он написал это и продал книгу. Не зная, прочтёт ли кто-нибудь.
Рената поняла: она влюбилась в чужой почерк на полях. В человека, которого не знала. В ум, который спорил с Набоковым и не боялся ошибаться.
Вопрос был один: существует ли он ещё?
***
Утром вторника Рената нашла сайт университета на Моховой. Кафедра русской литературы – есть. Третий корпус – есть. Кабинет 312 – есть.
Расписание преподавателей висело на отдельной странице. Рената искала инициалы. «В.К.» – Кирсанов В.А. Доцент. Читает курсы по русской прозе двадцатого века.
Она нажала на имя. Фотография загрузилась медленно – серверы университета работали со скоростью прошлого века. На снимке – мужчина за сорок, тёмные волосы, без улыбки. Обычное лицо. Ничего, за что цепляется взгляд.
Но Рената смотрела не на лицо. Она смотрела на имя: Вадим Андреевич Кирсанов.
В.К.
Он не ушёл. Он работал там же. В том же здании, на той же кафедре. Двадцать лет прошло, а он – на месте.
Рената закрыла ноутбук. Открыла. Снова закрыла.
Потом позвонила Софье Аркадьевне – номер лавки был на визитке, которую та вкладывала в каждую покупку.
– Софья Аркадьевна, та книга, «Дар», с заметками на полях. Вы помните, кто её принёс?
– Деточка, я тысячи книг приняла. Но «Дар» с заметками? Подожди. Вроде мальчишка, студент. Продал мне коробку целую – штук тридцать. Сказал, что уезжает. Деньги ему нужны были. Это давно было. Лет пятнадцать, может, больше.
– Спасибо, – сказала Рената.
Она положила трубку. Посмотрела на книгу, лежавшую на столе. Потом пошла в прихожую. Надела куртку. Постояла у зеркала – собрала волосы, расправила воротник. Потом махнула рукой. Куртка и так нормальная.
И пошла в университет.
По дороге думала: а вдруг он не тот? Вдруг совпадение – другой В.К. на той же кафедре? Или тот, но давно ушёл, а на его месте кто-то новый? Или тот, но совсем не похожий на человека из заметок? Двадцать лет – срок огромный. В двадцать два люди пишут на полях книг. В сорок два – проверяют студенческие работы.
Третий корпус оказался старым зданием с высокими потолками и гулкими коридорами. Вестибюль – мраморный пол, стенд с расписанием, запах мела и отопления. Рената поднялась на второй этаж. Кабинет 312 – направо по коридору, предпоследняя дверь. Приоткрыта.
Она заглянула.
За столом сидел мужчина. Говорил со студенткой, которая стояла у стола с тетрадкой. Голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он весь день провёл в аудитории.
– Перечитайте третью главу. Не торопитесь. Бунин не для скорости, – сказал он.
Студентка кивнула и вышла, обогнув Ренату у двери.
Вадим Андреевич Кирсанов поднял глаза.
– Вы ко мне?
Рената стояла на пороге с книгой в руках. Тёмно-зелёная обложка, выцветшая до болотного.
– Я нашла вашу книгу, – сказала она.
Он не понял. Она видела это по лицу – брови чуть сдвинулись, голова наклонилась.
– Мою книгу?
– «Дар». Набоков. С заметками на полях.
Пауза. Он смотрел на книгу в её руках. Потом – на неё. Потом снова на книгу.
– Это невозможно, – сказал Вадим Андреевич. – Я продал её. Давно.
– Букинистической лавке на Покровке. Софья Аркадьевна – хозяйка. Она до сих пор работает.
Вадим Андреевич встал. Когда поднимался, Рената заметила: он ставил ногу с носка, будто привык ходить тихо, стараясь не стучать по коридорам. Подошёл. Она протянула книгу.
Он взял её так, как берут что-то хрупкое. Открыл на первой странице. Увидел свой почерк – и замер.
Рената молчала. Ждала.
Он листал медленно. Останавливался на заметках, читал, качал головой. Один раз усмехнулся. Один раз провёл пальцем по строчке, будто проверял – настоящий ли карандаш.
– Я писал это на втором курсе, – сказал он тихо. – Двадцать лет назад.
– Я знаю.
Он дошёл до страницы семьдесят три. Увидел загнутый уголок. Остановился.
– Тут был мой любимый абзац. Набоков о том, как прошлое меняет форму, если смотреть долго. Я загнул страницу, потому что хотел вернуться. Перечитывал раз десять.
– Я разгладила его, – сказала Рената. – Машинально. Простите.
Он посмотрел на неё. Впервые – не быстрым взглядом, а долгим, внимательным.
– Вы дочитали до конца? – спросил он.
– До самого. И послание тоже.
Он закрыл книгу. Положил на стол. Отвернулся к окну.
– Мне было двадцать два, – сказал Вадим Андреевич. – Я бросил аспирантуру, собирался уезжать. Нужны были деньги на переезд. Продал все книги – коробками. Но перед тем как отнести эту – написал на последней странице. Дурацкая студенческая вера: может, кто-нибудь дочитает и придёт.
– Я пришла, – сказала Рената.
– Через двадцать лет.
– Через двадцать.
Тишина. За окном кабинета шумела Моховая – машины, голоса студентов на крыльце, далёкий гудок.
– Вы тот же человек? – спросила Рената.
Вадим Андреевич повернулся.
– В каком смысле?
– В тех заметках – вы спорили с Набоковым. Не боялись ошибаться. Писали то, что думали. Вы до сих пор такой?
Он помолчал. Потом сказал:
– Я не знаю. Мне сорок два. Я стал осторожнее. Меньше спорю, больше слушаю. Но если вы спрашиваете, считаю ли я до сих пор, что Набоков иногда неправ, – да. Считаю.
Рената выдохнула. Она не осознавала, что задерживала дыхание.
– Можно я задам вам странный вопрос? – спросила она.
– Вы уже пришли в университет с моей старой книгой. Страннее некуда.
– Вы написали: «Любовь – не выбор. Любовь – узнавание». Вы до сих пор так думаете?
Вадим Андреевич не ответил сразу. Он смотрел на неё, и что-то менялось в его лице – напряжение уходило, уголки губ сдвинулись.
– Да, – сказал он. – Это, наверное, единственное, в чём я был прав тогда.
Рената кивнула. Она не знала, что делать дальше. Стояла посреди чужого кабинета, в чужом университете, перед человеком, которого два дня назад не существовало в её жизни.
– Хотите кофе? – спросил Вадим Андреевич. – Тут есть автомат в конце коридора. Ужасный кофе, но горячий.
– Хочу.
Они вышли в коридор. Автомат гудел и выдавал мутную жидкость в пластиковых стаканах. Рената обхватила стакан длинными пальцами – суставы, подвижные от постоянной работы на клавиатуре, сомкнулись вокруг пластика привычно. Вадим Андреевич пил стоя, прислонившись к стене.
– Вы переводчик? – спросил он.
– Технических текстов. Скучная работа. Но свободная – можно жить где угодно.
– А читаете?
– Всё. Но старые издания люблю больше. В них есть что-то, чего нет в новых. Не знаю, как объяснить.
– Запах, – сказал Вадим Андреевич.
– Да. Именно.
Он допил кофе. Смял стакан.
– Послушайте. Я не очень понимаю, что происходит. Женщина приходит ко мне с книгой, которую я продал давно. Говорит, что прочитала мои заметки. Я чувствую себя так, будто меня застали за чем-то личным.
– Потому что заметки – это и есть личное. Вы писали их для себя.
– Я писал их для того, кто дочитает.
– Вот. Я дочитала.
Он посмотрел на неё. Ничего не сказал. Но Рената поняла – он не против. Растерян, смущён, но не против.
– Можно я приду ещё? – спросила она.
– Я читаю лекцию завтра в четыре. Если хотите послушать.
– Хочу.
Они вернулись к кабинету. Вадим Андреевич остановился у двери.
– Подождите. Как вас зовут? Я так и не спросил.
– Рената.
– Красивое имя. Редкое.
– Мама любила музыку. Назвала в честь арии.
– Тогда до завтра, Рената.
– До завтра, Вадим Андреевич.
Она вышла из корпуса на Моховую. Мартовский воздух показался другим, чем утром, – легче, чище. Будто что-то сдвинулось.
Рената шла и думала: он существует. Не призрак с полей книги, не фантазия. Живой человек. Другой, чем двадцать лет назад. Осторожнее. Тише. Но когда он листал «Дар» и качал головой – в нём проступал тот студент, который спорил с Набоковым.
И ещё она думала о кофе из автомата. Он был ужасным. Но Рената выпила до дна.
***
Рената пришла в четверг в три сорок пять. Аудитория – на сорок человек, заполнена наполовину. Она села в последнем ряду, у окна.
Вадим Андреевич вошёл ровно в четыре. Положил портфель на стол. Окинул аудиторию взглядом – и на секунду задержался на Ренате. Кивнул. Она кивнула в ответ.
Он говорил о Чехове. Не так, как в учебнике. Он спорил с текстом – точно так же, как в заметках на полях. Говорил: «Чехов тут лукавит, вы чувствуете?» И студенты начинали листать, искать, где лукавство. Хрипотца в голосе делала каждое слово весомым, будто он взвешивал фразы, прежде чем произнести.
Потом вызвал студентку с реферата. Девочка лет двадцати, растерянная, читала по бумажке. Вадим Андреевич слушал внимательно. Когда она закончила, сказал: «Нормально. Но вы пересказали Чехова. А я просил – поспорить с ним. Попробуйте ещё раз. Не бойтесь быть несогласной».
Рената слушала и узнавала. Тот же ум. Тот же способ думать. Привычка спорить с автором – осталась. Только теперь он спорил вслух, перед аудиторией, а не карандашом на полях.
После лекции она подождала, пока студенты выйдут. Подошла к столу.
– Хороший Чехов, – сказала она.
– Чехов всегда хороший. Я – не всегда.
– Вы с ним спорите. Как в заметках.
Вадим Андреевич собирал тетради. Руки двигались быстро, привычно.
– Я всю жизнь спорю с теми, кого уважаю, – сказал он. – Плохая привычка. Жена говорила, что невозможно смотреть со мной кино.
Рената заметила прошедшее время. «Говорила».
– Вы были женаты?
– Три года. Давно. Она нормальная женщина, просто мы оказались из разных книг. Я – из Набокова, она – из Донцовой. Ни один из нас не виноват. Просто не совпали.
Он застегнул портфель. Посмотрел на Ренату.
– Пойдёмте. Тут рядом парк. Кофе из автомата я больше пить не готов.
Они вышли из корпуса. Парк начинался через дорогу – старые липы, скамейки, первое мартовское солнце. Воздух пах влажной землёй и чем-то горьковатым, весенним.
Сели на скамейку. Рената достала книгу из сумки – она носила её с собой, сама не зная зачем.
– Можно спрошу? – сказала она. – Вы правда надеялись, что кто-нибудь найдёт послание?
Вадим Андреевич посмотрел на книгу в её руках. Болотная обложка, потёртые углы.
– Я правда надеялся, что кто-нибудь дочитает и найдёт. Дурацкая студенческая вера. Мне было двадцать два. В этом возрасте кажется, что мир читает те же книги и думает о том же.
– А потом?
– Потом я уехал. Работал в школе – два года, в посёлке под Тулой. Преподавал литературу шестиклассникам. Они хотели играть в телефоны, а я заставлял их читать Пушкина. Потом вернулся, защитился, стал доцентом. Забыл про ту коробку с книгами. Про заметки. Про послание. Жизнь пошла дальше.
– А сейчас?
Он помолчал. По аллее прошла женщина с коляской. Голуби перебрались с лавочки на газон.
– Сейчас я сижу на скамейке с женщиной, которая нашла мою книгу. И не знаю, что с этим делать.
– Ничего не надо делать, – сказала Рената. – Я просто хотела узнать: тот человек, который писал на полях, – он ещё существует?
Вадим Андреевич наклонил голову. Задумался. Рената ждала – не торопила.
– Вы знаете, что самое странное? – сказал он наконец. – Я перестал писать на полях. Давно. Может, лет десять назад. Стал преподавателем, стал аккуратным с чужими текстами. Студентам говорю: «Уважайте книгу». А сам – перестал спорить на бумаге. Только вслух, на лекциях.
– Это грустно.
– Почему?
– Потому что на бумаге – честнее. Вы писали то, что думали. Без публики. Без необходимости быть правым.
Он посмотрел на неё. Потом сказал тихо:
– Вы правы.
Ветер качнул ветку липы над скамейкой. Тень упала на колени Ренаты, на болотную обложку «Дара». Она почувствовала, как что-то внутри сдвинулось – не резко, а медленно, будто дверь приоткрылась на полсантиметра.
Она не стала это говорить. Просто сидела рядом. Молча. И это тоже было нормально.
Через полчаса они разошлись. Вадим Андреевич пошёл к метро, Рената – в другую сторону, к дому. На углу обернулась. Он шёл, ставя ногу с носка, тихо, будто боялся потревожить тротуар.
Дома Рената поставила чайник. Открыла «Дар» на странице пятьдесят шесть. Перечитала заметку про узнавание. «Ты просто видишь человека и понимаешь: вот».
Закрыла книгу. Поставила на полку. И поняла, что не хочет оставлять её далеко. Переложила на тумбочку рядом с кроватью.
***
В пятницу они встретились снова. Рената пришла к концу рабочего дня – Вадим Андреевич сидел в кабинете, проверял работы. Дверь была открыта.
– Вы каждый день тут? – спросила она, заглянув.
– Каждый. Кабинет – мой второй дом. Точнее, первый. Квартира – просто место, где я сплю.
Она зашла. Кабинет был маленький: стол, два стула, стеллаж с книгами, электрический чайник на подоконнике. Тетради студентов занимали каждую горизонтальную поверхность. На стене – расписание, прикреплённое кнопками, и одна фотография: молодой Вадим с группой на фоне здания. Тот же корпус, та же дверь.
– Это когда? – спросила Рената, кивнув на фото.
– Выпуск. Две тысячи шестой. Мне двадцать два.
– Тот самый год.
– Тот самый.
Рената посмотрела на снимок. Молодой Вадим стоял с краю – худой, в расстёгнутой куртке, без улыбки. Рядом – однокурсники, смеющиеся, обнимающиеся. Он стоял чуть в стороне. Не грустный. Отдельный.
– Вы и тогда были сами по себе, – сказала Рената.
– Всегда. Это не жалоба. Просто так устроен.
Она кивнула. Потом положила на стол книгу. Но не «Дар». Другую – «Защиту Лужина», старое издание. Нашла вчера вечером у Софьи Аркадьевны. Специально зашла после работы – лавка работала до семи.
Вадим Андреевич взял, открыл. Поля чистые.
– Для новых заметок, – сказала Рената.
Он усмехнулся. Первый раз за всё время – не сдержанная полуулыбка, а настоящая усмешка, от которой лицо стало моложе на десять лет. На секунду Рената увидела того студента с фотографии.
– Вы хотите, чтобы я снова начал портить книги?
– Хочу, чтобы вы снова начали спорить на бумаге. Это было лучшее, что я читала за последний год.
Он положил «Защиту Лужина» на стол. Посмотрел на неё, потом на Ренату.
– Вы странная, – сказал он.
– Вы тоже. Вы оставили адрес на последней странице книги и отнесли её букинисту. Кто так делает?
– Двадцатидвухлетние идиоты.
– Может быть. Но я нашла.
Тишина. Чайник на подоконнике тихо щёлкнул – кто-то включил его раньше, и вода остывала.
– Знаете, что я понял за эту неделю? – сказал Вадим Андреевич. – Я продал книгу, потому что мне нужны были деньги. Продал, когда бросил аспирантуру. Нужны были деньги на переезд. Три тысячи рублей за тридцать книг. Я не жалел. Думал – они найдут других хозяев. А оказалось – одна из них нашла меня. Через вас.
– Не книга вас нашла, – сказала Рената. – Я вас нашла. По вашей подсказке.
– По подсказке мальчишки, которого уже нет.
– Он есть. Вы сами не замечаете. Вчера на лекции вы сказали студентке: «Не бойтесь быть несогласной». Это тот же человек, который написал на полях: «Набоков врёт». Только теперь вежливее.
Вадим Андреевич рассмеялся. Негромко, но искренне. Хрипотца в голосе сделала смех чуть шершавым.
– Может, вы правы, – сказал он. – Может, я просто стал вежливее. Но не изменился.
Рената достала из сумки карандаш. Простой, деревянный, остро заточенный. Купила утром в канцелярском – выбирала десять минут, хотя все карандаши были одинаковые. Положила рядом с «Защитой Лужина».
– Попробуйте, – сказала она. – Первую заметку. Прямо сейчас.
Он смотрел на карандаш. Потом на книгу. Потом – на Ренату.
Взял карандаш. Открыл «Защиту Лужина» на первой странице. Прочитал абзац. Поднял карандаш. Замер.
– Я не могу, – сказал он. – Двадцать лет не делал этого.
– Тогда просто напишите, что думаете.
Он опустил грифель на поля. И написал – тем же почерком, острым, с наклоном влево: «Набоков начинает с шахмат. Но книга не про шахматы. Книга про человека, который не умеет быть обычным».
Поднял голову. Посмотрел на Ренату. Она наклонила голову вправо – привычка при чтении – и прочитала.
– Я скучала по вашему почерку, – сказала она. – Это странно, правда?
– Это не странно. Это то самое узнавание.
Он сказал это просто. Без паузы, без нажима. Как будто проговаривал вслух то, что знал давно. Слова из заметки на странице пятьдесят шесть – только теперь они звучали не карандашом на бумаге, а голосом. Его голосом. Хриплым и тихим.
Рената посмотрела на него. Напряжения не было. Что-то изменилось за эти дни – стена, которую она чувствовала при первой встрече, стала тоньше. Или исчезла совсем.
– Пойдёмте куда-нибудь, – сказал он. – Тут душно. А вечер хороший.
Они вышли. Мартовский воздух пах иначе – суше, легче. На улице зажглись фонари, и окна третьего корпуса отражали тёплый свет. Они шли рядом по тротуару. Не касаясь. Не спеша.
– Можно я буду заходить? – спросила Рената. – Не каждый день. Но иногда.
– Я буду ждать, – сказал Вадим Андреевич.
Она кивнула. Они разошлись на перекрёстке – он направо, к своему дому, она налево, к своему.
Рената шла и думала о том, что влюбилась дважды. Сначала – в заметки на полях, в голос, спорящий с Набоковым через карандаш. Потом – в живого человека, который стал осторожнее и тише. Но не изменился в главном.
И ещё она думала о загнутой странице. Семьдесят три. Он загнул её, потому что хотел вернуться. Через двадцать лет – вернулся. Руками Ренаты, но вернулся.
***
В субботу – ровно через неделю после покупки «Дара» – Рената стояла у двери букинистической лавки. Рядом стоял Вадим Андреевич. Он пришёл первым – ждал на улице, когда она свернула за угол.
– Я не был тут столько лет, – сказал он.
– Софья Аркадьевна вас не вспомнит. Она сказала: «мальчишка, студент».
– Я и был мальчишкой.
Они вошли. Звякнул колокольчик над дверью. Софья Аркадьевна подняла голову от книги, которую читала за стойкой.
– Рената! А я вас по субботам уже жду. – Она посмотрела на Вадима Андреевича. – С вами?
– Со мной, – сказала Рената.
Вадим Андреевич огляделся. Лавка была маленькая – два стеллажа от пола до потолка, стойка с кассой, лампа на гибкой ножке. Всё то же, что раньше, когда он принёс тридцать книг в картонной коробке. Полки, правда, заполнились плотнее. Корешки стояли так тесно, что книги приходилось вытягивать с усилием.
Он прошёл вдоль полки. Остановился. Вытянул книгу – «Камеру обскуру». Набоков.
– Не могу без него, – сказал Вадим Андреевич. – Привычка.
Софья Аркадьевна постучала ногтем по корешку ближайшей книги на стойке – привычный жест – и усмехнулась.
– Набоков хорошо идёт. Берёте?
– Беру.
Он заплатил. Рената стояла рядом, наклонив голову вправо, наблюдая.
– А вас я, кажется, помню, – сказала Софья Аркадьевна, глядя на Вадима Андреевича. – Нет, вру. Не помню. Но лицо книжное. Такие у меня задерживаются.
– Я приходил давно, – сказал он. – Продавал, не покупал.
– Все продают, а потом возвращаются покупать. Это закон, – сказала Софья Аркадьевна и махнула рукой. – Идите. Книга хорошая.
Они вышли на улицу. Март, середина дня. Солнце висело низко, но грело уже заметно. Лужи подсыхали. Весна подступала.
Вадим Андреевич открыл «Камеру обскуру» на первой странице. Достал из кармана карандаш – тот самый, который Рената подарила накануне. Простой, деревянный, остро заточенный.
Прочитал первый абзац. И написал на полях – острым почерком, буквы наклонены влево, с нажимом:
«Набоков опять начинает с конца. Почему он всегда знает финал раньше читателя?»
Рената наклонила голову, прочитала. Улыбнулась.
В лавке за их спинами пахло старой бумагой. Тем самым сухим, терпким, от которого хотелось замедлиться. Только теперь Рената стояла не одна.
А Вадим Андреевич писал на полях. Снова.