– Ты никогда не слушаешь!
Я швырнула тарелку в раковину так, что брызги долетели до потолка. Одиннадцать лет. Одних слов в одних стенах. И каждый раз он произносил это первым – будто я виновата, будто я одна во всём этом.
Артём стоял в дверном проёме кухни, скрестив руки на груди. Без малого сорок, а спорил как мальчишка – упрямо, зло, до последнего. Я давно выучила это выражение лица наизусть. Сжатая челюсть. Взгляд куда-то мимо. Он отвернулся к окну, давая понять: разговор окончен.
Но для меня он только начался.
– Ты забыл позвонить маме, – сказала я, и голос уже дрожал. – Моей маме. Ей шестьдесят три. Она весь день ждала. Не подарок – звонок. Три минуты. Ты не смог.
– Я забыл. Бывает. Что ты из мухи слона лепишь?
– Бывает? Ты каждый раз забываешь. Про именины, про годовщину, про мой день рождения в прошлом году – тоже «забыл»?
– Это уже было тысячу раз. Я извинился тогда.
– Извинился и снова забыл! А я, значит, должна каждый раз напоминать? Я тебе кто – будильник?
Он повернулся ко мне. Глаза злые, усталые.
– Ты никогда не слушаешь, – повторил он тише. – Я говорю одно, ты слышишь другое. Мне надоело объяснять.
Я схватила куртку с вешалки и нащупала в кармане телефон.
– Куда ты?
– К маме.
– Опять к маме. Каждый раз к маме.
Я уже не слышала. Дверь за мной захлопнулась, и подъезд принял меня гулким холодом мартовского вечера. Мои пальцы прыгали по экрану – тонкие, с выступающими фалангами от привычки сжимать кулаки при волнении. Вызвать такси. Пушкино. Оплата картой. Три минуты ожидания.
Я простояла у подъезда три минуты, подняв воротник куртки, и смотрела на окна второго этажа. Мне было холодно. И обидно. И зло на себя – за то, что снова довела до крика. Свет на кухне не погас. Значит, он так и стоит там. Руки скрещены. Ждёт, что я вернусь.
А я не вернусь. Не сегодня.
Тёмная машина подкатила к бордюру почти бесшумно. Я открыла заднюю дверь и плюхнулась на сиденье, не глядя на водителя. В салоне пахло чем-то хвойным – не ёлочкой на зеркале, а настоящей хвоей, будто кто-то положил ветку под коврик. И было тихо. Очень тихо. Ни радио, ни голоса навигатора, ни музыки. Только экран на приборной панели светился бледно-голубым маршрутом.
Водитель кивнул, глядя на экран навигатора, и мы тронулись.
Я привалилась к стеклу и закрыла глаза. Мне нужна была хотя бы минута покоя. Но покоя не вышло. Внутри всё клокотало, и слова лезли наружу сами. Я же только что хлопнула дверью. Я же только что бросила мужа посреди ссоры и уехала к маме, как делала уже раз десять за последние три года. И каждый раз говорила себе: хватит, это в последний раз. И каждый раз повторяла.
Неужели мы так и будем? До конца?
– Извините, – сказала я в пустоту салона. – Я сейчас начну говорить. Можно? Мне очень нужно сказать это вслух. Хоть кому-нибудь.
Тишина. Он не ответил. Но и не возразил. Я приняла это за согласие.
– Мы женаты одиннадцать лет, – начала я, и голос мой дрогнул уже на втором слове. – Я вышла за него в двадцать пять, и тогда мне казалось, что вот оно, наконец. Что я нашла человека, который меня понимает. Который слышит, когда я говорю. Который не отворачивается, когда мне плохо.
За окном мелькали фонари Мытищ. Я знала каждый из них. И они казались мне такими же равнодушными, как и весь этот вечер. Машина плавно вошла в поворот, и я качнулась вместе с ней.
– А потом всё стало одинаковым. Понимаете? Каждая ссора – как под копирку. Он говорит – я не слушаю. Я говорю – он не слышит. И мы оба правы. И оба неправы. И непонятно, что с этим делать, потому что мы уже пробовали всё. Разговаривать спокойно – пробовали. Молчать – тоже. Ходить к психологу – Артём отказался на третьем сеансе. Сказал: «Я не собираюсь платить деньги, чтобы чужой мужик учил меня жить». И всё.
Я поймала взгляд водителя в зеркале заднего вида. Глаза. Широко расставленные, тёмного медового оттенка, с лучиками от постоянного прищура. Он смотрел на дорогу, но на секунду скользнул взглядом по зеркалу. Не оценивающе. Просто – отметил, что я здесь.
И я продолжила. Мне нужно было говорить.
***
– Знаете, что самое обидное? – я уже не обращалась к нему напрямую. Говорила в темноту за окном, в проносящиеся огни Королёва. – Самое обидное – что он на самом деле хороший. Артём. Хороший. Он не пьёт, не гуляет, зарплату домой приносит. Когда я болела три года назад – бронхит перешёл в пневмонию – он две недели не отходил от кровати. Бульон варил. Кривой, пересоленный, но варил.
Машина мягко перестроилась. Навигатор на экране перестроил маршрут – видимо, пробка впереди. И я заметила, что звуковые подсказки так и не включились. Странно. Обычно навигаторы бормочут «через триста метров поверните направо». Этот молчал. Впрочем, какая разница. Может, водитель просто любит тишину. Я его понимала.
– Но он не слышит меня, – я сказала это тише. – Не то чтобы специально. Он просто не умеет. Я говорю ему: мне тяжело, мне одиноко, мне нужно, чтобы ты хотя бы кивнул. А он отвечает: ну что тебе ещё надо, квартира есть, машина есть, я же работаю.
Тишина в салоне была какой-то особенной. Не напряжённой, не равнодушной. Она была как пустая комната, в которой можно кричать, и стены не станут осуждать. Я подумала: вот странная мысль. Сравниваю такси с пустой комнатой. Наверное, я совсем устала.
Но мне стало легче. На самом деле – легче.
– Мы ругаемся из-за ерунды. Сегодня – из-за маминых именин. А на прошлой неделе – из-за того, что он оставил мокрое полотенце на кровати. Мокрое полотенце! Я орала так, будто он квартиру продал. А он орал в ответ, что я придираюсь к мелочам. И оба были правы. И оба – нет.
Я потёрла глаза тыльной стороной ладони. И тушь наверняка размазалась, но какая разница. Я ехала к маме. Мама видела меня и без туши, и без макияжа, и с опухшим от слёз лицом. Ей не нужно было красивое лицо. Ей нужно было, чтобы я приехала.
– Подруге позвонить не могу. Лариса на даче, связь через раз. Света – у неё муж в больнице после операции, не до меня. А маме звонить в слезах – значит пугать. Она сразу начнёт переживать, плохо спать, каждый час проверять телефон. Я каждый раз приезжаю лично, чтобы она видела – я в порядке, живая, целая. Мама открывает дверь, по моему лицу всё понимает. И ничего не говорит. Просто ставит чайник.
Я посмотрела в зеркало. Водитель смотрел на дорогу. Спокойные, квадратные ладони лежали на руле – каждый палец толщиной с маркер. Плотный, крепкий мужчина. За пятьдесят, наверное. Он чуть кивнул, будто соглашаясь с чем-то внутренним. А может, просто дорога пошла под уклон.
Но я восприняла это как «продолжай». И продолжила. Мне было всё равно, что он подумает. Я тут же забыла, что говорю с незнакомцем, и говорила, как с собой.
– Я ведь тоже виновата. Я же понимаю. Я тоже кричу. Тоже говорю слова, которые нельзя вернуть. Вчера сказала ему: может, зря мы поженились. И увидела, как у него дёрнулось лицо. Но остановиться не могла. Понимаете? Когда тебя несёт, и ты слышишь себя со стороны, и понимаешь, что говоришь ужасное, и всё равно не можешь замолчать?
Мы проехали мимо заправки. Неоновые огни скользнули по салону и погасли. И я тут же подумала: а ведь мы с Артёмом когда-то ездили на эту заправку вдвоём, по ночам, за кофе из автомата. Просто так. Потому что нам нравилось ездить вместе.
– Он мне вчера сказал: «Ты никогда не слушаешь». И я подумала: а ведь он прав. Я правда не слушаю. Я жду, пока он закончит, чтобы сказать своё. Это совсем не то, что слушать. Это ожидание своей очереди. А разница – огромная.
Я уже не плакала. Слёзы кончились где-то на развязке у Королёва. И теперь я говорила ровно, почти спокойно. Я чувствовала, как каждое сказанное вслух слово забирает с собой кусочек тяжести. А мне от этого становилось легче.
– А ещё я думаю: может, мы оба боимся одного и того же? Что другой уйдёт. И поэтому кричим – чтобы не дать уйти первым. Такой вот странный способ удержать. Кричать, пока не надоест, а потом молчать, пока не заболит, а потом снова кричать. Замкнутый круг. И я не знаю, как из него выйти.
Водитель перестроился в правый ряд. Я поймала его взгляд в зеркале – тёплый, медовый. Он посмотрел на меня ровно на секунду и снова перевёл глаза на дорогу. Не было в этом взгляде ни жалости, ни скуки, ни раздражения. Просто присутствие. Как будто он говорил: я тут.
И этого оказалось достаточно. Мне очень не хватало именно этого – присутствия без давления.
***
– Знаете, о чём я мечтала в двадцать пять? – я улыбнулась, но улыбка вышла кривой. – О том, что буду приходить домой, и он будет спрашивать: как прошёл день? И ему будет на самом деле интересно. Не из вежливости. Не потому что «так принято». А потому что ему важно. Что он хочет знать, о чём я думаю, что чувствую, чего боюсь. Неужели это так много?
Машина свернула с шоссе на узкую дорогу. Деревья подступили ближе, и салон стал темнее. Я различала только силуэт водителя – широкие плечи, коротко стриженый затылок. И навигатор, который по-прежнему вёл маршрут молча, без единого звука. Ни поворотов не объявлял, ни расстояний. Просто светился.
– А он приходил и говорил: что на ужин? И я думала: ну ладно, мужчины такие. Потом будет лучше. А потом стало хуже. Не сразу, нет. Постепенно. Как вода в кране – сначала тёплая, потом чуть прохладнее, потом совсем холодная. И ты привыкаешь. И однажды понимаешь, что стоишь под ледяной водой и уже не помнишь, когда она была горячей.
Я замолчала. Секунд на десять. Может, на пятнадцать. И в этой тишине вдруг услышала, как сильно стучит сердце. Не от страха. От облегчения. Я только что рассказала незнакомому человеку то, что не говорила никому. Даже маме. Даже Ларисе. И мне не стало стыдно. Мне стало легче.
Наверное, потому что он молчал. Молчал по-настоящему. Без «ну ты сама понимаешь» и «а чего ты хотела». Без советов, без оценок, без закатывания глаз. Просто – был рядом и не мешал.
– Я ведь думала о разводе, – сказала я совсем тихо. – Три раза за последние два года. Считала. Первый раз – когда Артём забыл про годовщину. Я утром накрыла стол, надела платье, купила вино. А он пришёл с работы и сказал: «Что празднуем?» Я тогда ушла в ванную и просидела там полчаса. Просто сидела на полу и молчала.
Водитель снова кивнул. Еле заметно. Или мне показалось.
– Второй раз – когда я заболела, и он две недели варил бульон, а потом полгода вспоминал, какой подвиг совершил. Каждый раз, когда я просила о чём-то: «Ты помнишь, как я за тобой ухаживал? И бульон варил? А ты даже спасибо нормально не сказала». Я сказала спасибо. Много раз. Но он не слышал. Или не помнил.
– А третий – вот сейчас. Сегодня вечером. Когда он в очередной раз произнёс: «Ты никогда не слушаешь». И я поняла, что эти слова ничего для меня не значат. Как стена, в которую бьёшься головой – больно, но привычно.
Но я поняла и другое: я не разведусь. Знаете почему? Не из-за квартиры и не из-за привычки. А потому что я помню, какой он бывает. Когда не злится, когда не устал, когда не на работе – он бывает таким, за которого я вышла. Он улыбается одними глазами. Он мне чай приносит утром в кровать по воскресеньям. Он поправляет мне воротник куртки, когда думает, что я не замечаю.
Машина остановилась на светофоре. Красный свет заполнил салон, и я увидела лицо водителя в полупрофиль. Спокойное. Сосредоточенное. Ни тени нетерпения. Он казался совершенно невозмутимым – так бывают спокойны люди, которые давно научились обходиться без суеты.
– Просто мы разучились разговаривать. Или так и не научились. Может быть, мы оба кричим, потому что нас никто не учил говорить тихо. Мои родители тоже кричали. Отец ушёл, когда мне было четырнадцать. Мама осталась одна и подняла меня сама. И я поклялась, что у меня будет по-другому. Что я сохраню семью. Что я буду терпеливой. Что я буду мудрее, чем они.
И светофор переключился. Машина поехала. А я подумала: ну вот, снова разнылась.
– Но терпение – это ведь не молчание. Терпение – это когда ты слышишь и не взрываешься. А я молчу, молчу, молчу, а потом взрываюсь так, что стёкла дребезжат. Получается, что все эти годы я не терпела – я копила.
Я посмотрела на навигатор. Семь минут до Пушкино. Скоро.
И я вдруг почувствовала, что не хочу выходить из этой машины. Не потому, что не хочу к маме. А потому что в этой тишине мне впервые за очень долгое время было спокойно. Никто не спорил. Никто не перебивал. Никто не говорил: ну ты сама виновата.
Просто тишина. И она лечила. Я это чувствовала всем телом – как напряжение, которое держишь часами, наконец отпускает.
– Мне кажется, я сейчас вам рассказала больше, чем кому-либо за последние несколько лет, – сказала я и сама удивилась этой мысли. – И вы ни разу не перебили. Ни разу не дали совет. Ни разу не сказали: «А ты пробовала поговорить с ним спокойно?» Все так говорят. Все до одного. Как будто я не пробовала. Как будто мне просто не приходило в голову.
Тишина. Он не ответил. И мне стало от этого хорошо. Я почувствовала, как плечи опустились вниз – те самые, что весь вечер были приподняты к ушам, будто я ждала удара. А тут наконец расслабились.
– Спасибо, – сказала я. – Вы, наверное, устали от пассажирок вроде меня. Садятся и давай изливать душу. Но всё равно – спасибо.
***
Машина свернула на мамину улицу. Я узнала забор – деревянный, выкрашенный в зелёный ещё в прошлом сентябре. Фонарь у калитки. Свет в кухонном окне. Мама уже не ложилась рано – говорила, что по вечерам ей нравится сидеть с книжкой, но я знала: она ждёт. Каждую пятницу – на всякий случай.
– Вот здесь, пожалуйста, – сказала я.
Водитель плавно затормозил у калитки. Остановил мотор.
Я достала телефон – оплата прошла автоматически. Посмотрела на него.
– Спасибо, – сказала я. И вложила в это слово всё, что могла. – Спасибо, что выслушали. Я знаю, что вы не обязаны. Что вам за это не доплачивают. Но вы сейчас сделали для меня больше, чем мой муж за последние три года. Это правда.
Он повернулся ко мне. Впервые за всю поездку – полностью повернулся. Я увидела его лицо: широкое, спокойное, с глазами тёмного мёда. Он улыбнулся – легко, тепло. Потом поднял руку и сделал жест. Я не сразу поняла. Он поднёс ладонь к губам и опустил вперёд.
Спасибо. На жестовом языке.
Я тут же замерла. А он уже протягивал мне визитку. Маленькую, белую, с крупным шрифтом. Я взяла машинально и прочитала.
«Водитель Тимур. Глухонемой. Если нужно ещё раз выговориться – звоните. Я не расскажу никому. Буквально».
Я подняла глаза от визитки и посмотрела на него.
Он не слышал. Ни единого слова за этот час. Я целый час изливала душу человеку, который не мог разобрать ни звука. Ни про Артёма. Ни про одиннадцать лет. Ни про тот бульон, кривой и пересоленный. Ни про развод, о котором я думала три раза. Ничего.
Он просто ехал. Молчал, потому что не мог говорить. И кивал, потому что видел мои глаза в зеркале и понимал: этой женщине сейчас нужно, чтобы рядом кто-то был.
Навигатор – вот почему без звука. Ему не нужны голосовые подсказки. Он читает маршрут с экрана.
Я засмеялась. Впервые за весь этот длинный день – по-настоящему. Не истерично, не сквозь слёзы. Нормально. Легко. Как смеются от удивления, когда жизнь подбрасывает что-то настолько нелепое и прекрасное одновременно, что плакать бессмысленно.
Тимур улыбнулся в ответ. Показал большой палец. Потом приложил ладонь к сердцу – я не знала, что это значит на жестовом, но почувствовала: что-то очень тёплое.
Я вышла из машины. Постояла секунду у калитки, сжимая визитку. Обернулась – он ещё не уехал. Ждал, пока я войду. Я помахала ему рукой. И он мигнул фарами. Я тут же почувствовала укол благодарности – настоящей, тёплой, от которой щиплет в носу.
Мама открыла дверь до того, как я постучала. Зинаида Павловна, шестьдесят три года, бывший библиотекарь, человек, который всегда знает, когда ставить чайник и когда молчать.
– Раздевайся, – сказала она. – Чай готов.
Я разулась. Повесила куртку. И села за кухонный стол – тот самый, с клеёнкой в цветочек, за которым я делала уроки в третьем классе и за которым потом плакала после первого расставания в восемнадцать.
– Опять? – спросила мама. Не осуждая. Просто уточняя.
– Опять, – ответила я.
Она поставила передо мной кружку. Пододвинула вазочку с вареньем – черносмородиновым, прошлогодним. Я обхватила кружку обеими ладонями. Горячая. Это было очень нужно.
– Мам, – сказала я, – я сейчас расскажу тебе штуку, и ты не поверишь.
– Попробую, – ответила она и села напротив.
И я рассказала. Про такси. Про тишину. Про то, как говорила час без остановки, а он не слышал. Про визитку.
Мама слушала. Не перебивая, не кивая, не вставляя «ну надо!». Просто сидела и слушала. Потом налила себе чаю.
– Знаешь, – сказала она, – когда твой отец ушёл, я первые полгода разговаривала с холодильником. Серьёзно. Приходила с работы, открывала дверцу и говорила ему всё. Про зарплату. Про начальника. Про то, что крыша протекает, а денег на ремонт нет. Он гудел. Я говорила. Мне помогало.
– Мам, это же холодильник.
– А твой таксист – глухонемой. Какая разница, кто на том конце? Важно не кто слышит. Важно – что ты наконец сказала вслух. Пока мысли в голове – они как пчёлы в банке. Жужжат, бьются, мешают жить. А стоит выпустить – улетают.
Я отпила чай. Обожгла губу. Подула.
– Я сказала ему, что думала о разводе.
– Артёму?
– Нет. Таксисту.
– Ну, ему точно можно, – мама чуть улыбнулась. – Он в буквальном смысле не расскажет.
И тут я снова засмеялась. И мама тоже. Мы сидели на этой кухне, в доме, где я выросла, и смеялись над тем, как устроена жизнь. Над тем, что лучший мой слушатель за последние годы не уловил ни единого звука. Над тем, что мне от этого стало легче. Над тем, что иногда вселенная выдаёт именно то, что нужно, только совсем не так, как ты ожидаешь.
– А теперь скажи мне, – мама стала серьёзной, – ты правда думаешь о разводе?
Я помолчала. И покрутила кружку в ладонях.
– Не знаю, мам. Иногда думаю. А потом вспоминаю, как он поправляет мне воротник куртки. Тайком, когда считает, что я не вижу. И понимаю, что нет. Не хочу без него.
– Тогда перестань кричать и начни слушать, – сказала мама тихо. – Я тоже этого не умела. И потеряла твоего отца. Не потому, что он плохой. А потому, что мы оба были глухие. Не как твой таксист – по-настоящему. А глухие по выбору. Это хуже.
Я посмотрела на маму. Она отвела взгляд в окно – привычка прятать эмоции, которую я унаследовала целиком.
– Я об этом думала двадцать лет, – продолжила она. – Двадцать лет прошло, а я до сих пор жалею, что не сказала ему тогда: «Давай просто поговорим. Без крика. Без обвинений. Просто – расскажи мне, что болит». Может, он бы остался. Может, нет. Но я бы хотя бы попробовала.
Я молчала. Очень хотелось сказать что-то умное, но слова не шли.
– Ложись в своей комнате, – сказала мама другим тоном, легче. – Я постелила. Знала, что приедешь.
– Откуда?
– Пятница, вечер, полнолуние. У вас с Артёмом по полнолуниям всегда.
Я хотела возразить, но вспомнила последние три ссоры и промолчала. Может, и правда.
Я легла в своей старой комнате, на узкой кровати с пружинным матрасом, и долго лежала в темноте, глядя в потолок. Визитка Тимура лежала на тумбочке. Я видела белый прямоугольник в полутьме.
Лучший слушатель в моей жизни не услышал ни слова. И ему я рассказала то, что не говорила никому. Потому что он молчал. Потому что в этом молчании не было ни оценки, ни совета, ни «ты сама виновата». Там было только пространство. Пустое, тихое пространство, в которое можно было говорить. И я заполнила его – всем, что накопилось.
Может быть, мне нужен был не ответ. Может быть, мне нужно было просто услышать себя.
Мне понравилась эта мысль. Я повернулась на бок и уснула.
***
Утром я проснулась от звонка. Телефон вибрировал на тумбочке, и на экране высветилось: «Артём».
Я смотрела на имя секунды три. Обычно я брала трубку на первом гудке – чтобы успеть сказать первой. Чтобы перехватить инициативу. Чтобы он не начал оправдываться раньше, чем я выскажу своё.
Но сегодня я взяла трубку и промолчала.
– Ренат, – сказал он. Голос хриплый, низкий. – Я не спал. Ренат, прости меня.
Я молчала. И ждала.
– Я должен был позвонить Зинаиде Павловне. Я помнил. Весь день помнил. А потом на работе дёрнули, и я забыл. Не потому что мне всё равно. Я забыл, потому что я дурак. И то, что я сказал тебе – про то, что ты не слушаешь – это я про себя. Это я не слушаю. Ты говоришь, а я жду, пока ты закончишь, чтобы ответить. Это не одно и то же.
Он замолчал. Я поняла, что он ждёт моей реакции. Ждёт, что я начну перечислять обиды. Или прощу. Или скажу что-нибудь колкое. Он ждал привычного сценария.
Но я сидела на кровати, поджав ноги, и просто слушала. Не готовила ответ. Не ждала паузу, чтобы вставить своё. Не формулировала обвинения. Просто слушала.
И услышала его. Может быть, впервые за очень долгое время.
– Ты ещё там? – спросил он осторожно.
– Да, – сказала я. – Я слушаю.
Он помолчал. Потом сказал:
– Это, наверное, первый раз, когда ты мне так ответила. Обычно ты сразу начинаешь говорить. А сейчас – слушаешь. Это странно. Но хорошо.
Я улыбнулась. Он не видел, но я улыбнулась.
– Приезжай домой, – сказал он. – Пожалуйста.
– Приеду. Но не прямо сейчас. Через пару часов. Мне нужно допить чай.
Он рассмеялся. Тихо, коротко.
– Хорошо. Я подожду. Я тут пока позвоню Зинаиде Павловне. Поздравлю с именинами. С опозданием лучше, чем никогда.
Я повесила трубку. Посидела минуту, глядя в окно. За окном – мамин сад, голый ещё, без листьев. Но почки уже набухли. Март. Всё ещё будет.
Я взяла куртку с вешалки и нащупала в кармане визитку. Достала. Перечитала.
«Водитель Тимур. Глухонемой. Если нужно ещё раз выговориться – звоните. Я не расскажу никому. Буквально».
Я открыла мессенджер и написала на номер с визитки: «Тимур, это ваша вчерашняя пассажирка. Та, которая говорила без остановки целый час. Хотела сказать – вы лучший слушатель из всех, кого я знаю. И неважно, что вы не слышали. Спасибо».
Ответ пришёл через минуту. Три смайлика: улыбка, машинка, ладонь вверх. И текст: «Рад помочь. Приезжайте ещё. У меня тариф – молчание бесплатно».
Я тут же засмеялась. Третий раз за эти сутки. Подумала: вот ведь как бывает. Ты кричишь годами, чтобы тебя услышали. А потом садишься в такси, говоришь час, и тебя не слышит никто. И именно это тебя спасает.
Потому что иногда не важно, слышат ли. Важно – сказать вслух.
Мама вышла на крыльцо.
– Завтракать будешь?
– Буду, – ответила я.
И пошла на кухню. Визитку убрала в карман куртки. Не как контакт. Как напоминание.
О том, что лучший разговор в моей жизни случился с человеком, который не услышал ни слова. Что самый важный голос – это свой собственный. И что иногда стоит просто помолчать и дать другому сказать. Как сделал Тимур. Как я сделала сегодня утром, когда Артём позвонил.
«Ты никогда не слушаешь» – сказал он вчера.
А сегодня я наконец услышала.