В марте 1697 года из Москвы выехало посольство, каких Россия ещё не отправляла. Двести пятьдесят человек — дипломаты, офицеры, дворяне, слуги, переводчики. Официально во главе стояли три «великих посла»: Франц Лефорт, Фёдор Головин и Прокопий Возницын. Но в свите, на скромном месте среди «волонтёров», числился некий Пётр Михайлов — урядник Преображенского полка, ростом два метра и четыре вершка, с приметной родинкой на щеке.
Никто в Европе не должен был знать, что под этим именем скрывается двадцатичетырёхлетний царь всея Руси.
Замысел не удался с первых же недель: Пётр был слишком высок, слишком порывист, слишком очевиден. В Кёнигсберге курфюрст Бранденбурга Фридрих III знал, с кем разговаривает. В Голландии об инкогнито судачил весь Амстердам. В Англии Пётр официально обедал с королём Вильгельмом III — какое уж тут инкогнито. И всё же он упорно настаивал на легенде. На людях обращался сам к себе в третьем лице, отказывался от церемоний, которые полагались государям, и исчезал с официальных приёмов при первой возможности.
Потому что главным в этой поездке было не то, что записывали послы в официальных бумагах.
Зачем вообще понадобилось ехать
1697 год — это третий год после взятия Азова. Первая крупная военная победа молодого Петра далась дорогой ценой: в 1695-м первый Азовский поход провалился с позором — без флота взять турецкую крепость у моря было невозможно, и русская армия, потеряв людей под стенами, отступила. В 1696-м понадобилась новая кампания, уже со спешно сколоченным флотом из кораблей, построенных в Воронеже за зиму. Азов взяли.
Но Пётр трезво понимал цену этой победы. Флот был построен из сырого дерева, с иностранными инженерами и без русских офицеров, умеющих управлять кораблём в открытом море. Удержать выход к Чёрному морю и тем более прорваться к Константинополю — а именно это было стратегической мечтой — было невозможно без союзников, без настоящего флота, без договоров с Европой. И — что важнее всего — без людей, умеющих строить корабли, лить пушки и обучать армию.
Пётр понял это с характерной для него прямотой: нужного нет — иди и возьми. Если не можешь привезти к себе всё, что нужно, — езжай сам и посмотри, как это делается там, где делается хорошо.
За два года до «Великого посольства» он уже начал вытягивать в Россию иностранных специалистов. Но живое знание, которое в голове у мастера и передаётся только руками — как кладут шпангоуты, как конопатят борт, как варят смолу — этого никакой наёмник не привезёт в кармане. За этим нужно ехать самому.
«Великое посольство» имело официальную дипломатическую цель: сколотить антиосманскую коалицию в Европе, найти союзников для продолжения войны с Турцией. Цели этой оно практически не достигло — Европа в 1697 году занималась войной за испанское наследство, и Турция её в тот момент не беспокоила. Зато другую цель — ту, которую Пётр ставил для себя, — посольство выполнило с лихвой.
Саардам: четыре месяца с молотком в руках
В августе 1697 года Пётр добрался до Нидерландов и направился не в Амстердам, а в небольшой корабельный городок Саардам — по-голландски Зандам. Его навёл туда Тиммерман, один из иностранных учителей Петра ещё со времён Москвы: здесь работали мастера, которые когда-то строили суда для России. Пётр снял комнату у кузнеца Геррита Киста за пятак в день и на следующее утро явился на верфь.
Он работал. Не наблюдал, не инспектировал — работал. С шести утра до поздних сумерек, в одной рабочей одежде с другими плотниками. Пил пиво с рабочими в таверне. Торговался на рынке за инструменты. Разглядывал бумажные мельницы, лесопилки и канатные фабрики. Забирался на каждый механизм, до которого мог дотянуться. Одна из историй — возможно, апокрифическая, но характерная — описывает, как он часами простоял у ветряной мельницы, пытаясь понять принцип передачи движения.
Саардам не вынес нашествия. За несколько дней слух о том, что русский царь работает плотником, облетел округу, и у его дома начали собираться любопытные. Толпа росла с каждым днём. Пётр терпел с неделю, потом переехал в Амстердам — на верфи Ост-Индской компании, где было проще затеряться среди сотен работников. Там он работал ещё четыре месяца.
Нидерландские мастера учили его всему: как укладывать киль, как вязать такелаж, как читать чертежи. К концу пребывания Пётр имел документ, выданный Ост-Индской компанией: свидетельство о том, что «Пётр Михайлов» освоил плотницкое и корабельное дело и «является опытным и знающим мастером». Этот документ он, по свидетельствам, хранил всю жизнь — с куда большей теплотой, чем любую из царских регалий.
Но осталась заноза: нидерландские мастера умели строить корабли, но не умели объяснить почему. Они работали по традиции, на глазок, без теоретической базы. «Строят хорошо, но зачем — не знают», — примерно так Пётр описывал своё разочарование. Этим и объяснялась следующая остановка.
Англия: теория вместо практики
В январе 1698 года Пётр переехал в Англию. Король Вильгельм III — бывший нидерландский штатгальтер, хорошо понимавший цену морской силе, — принял его с показательным радушием и предоставил королевский дом в Дептфорде, прямо рядом с главными королевскими верфями.
Английское кораблестроение работало иначе, чем нидерландское. Здесь существовала письменная традиция, систематизированные чертежи, математическая теория расчёта корпуса. Пётр брал уроки у лучших корабельных мастеров Лондона. Он посетил Гринвичскую обсерваторию, присутствовал на заседании Королевского общества, осмотрел Тауэр, где хранились государственные архивы и арсенал, и побывал на Монетном дворе, которым в тот момент руководил Исаак Ньютон — занимавший должность смотрителя с 1696 года. Подробностей их встречи история не сохранила, но сам факт примечателен: два самых любопытных человека своего времени оказались в одной комнате.
Английский парламент также произвёл на него впечатление — но совершенно особого рода. Пётр, по преданию, наблюдал с балкона за заседанием и потом говорил: «Здесь дивная вещь — дворяне говорят королю правду в глаза». Восхищение было искренним. Использовать эту модель у себя он, впрочем, не собирался ни тогда, ни после.
Несколько месяцев в Англии дали то, чего не дал Саардам: понимание принципов, а не только навыков. Из Дептфорда Пётр уехал не просто умеющим работать с топором, но разбирающимся в том, как морская держава устроена изнутри — от верфи до системы финансирования флота.
Что он вёз домой: люди, знания, предметы
Посольство нанимало специалистов с методичностью государственной закупки. Инженеры, мореплаватели, корабельные мастера, пушечных дел умельцы, доктора, архитекторы, специалисты по горному делу и фортификации. Всего за время «Великого посольства» на русскую службу было завербовано около восьмисот иностранцев — цифра, сравнимая с небольшой армией. Некоторые из них окажутся случайными людьми, отработают контракт и уедут. Другие останутся на десятилетия и оставят в России вполне ощутимый след.
Но Пётр вёз не только людей. Он закупал инструменты, приборы, книги, модели кораблей, анатомические препараты — знаменитая коллекция Рюйша, купленная позднее у амстердамского анатома, начиналась с этих же путешествий и этого же любопытства. Он привёз астрономические инструменты, математические таблицы, образцы новейшего вооружения. Его личный багаж был, по свидетельствам, похож на содержимое нескольких мастерских сразу.
Он также привёз идеи — и вот это было важнее всего. Идею о том, что государство может и должно управляться как хозяйство: рационально, по инструкциям, с учётом и контролем. Идею о том, что дворянство обязано служить — а не просто числиться в списках и собирать оброк. Идею о том, что церковь — институт полезный, но подчинённый государственным интересам. Идею о том, что бородатый кафтан и семибоярские совещания — это не традиция, которую следует чтить, а привычка, от которой следует избавиться.
Многие из этих идей Пётр не формулировал вслух — он просто видел, как устроены Нидерланды и Англия, и сравнивал. Сравнение было не в пользу Москвы.
Вена и конец путешествия
Из Англии посольство двинулось через Германию в Австрию. Маршрут был выверен с дипломатической точностью: по дороге Пётр посещал немецкие дворы, осматривал арсеналы и мануфактуры, мельком заглянул в Дрезден — саксонскую столицу с её знаменитыми коллекциями. В Вене он встретился с императором Леопольдом I. Встреча была тёплой и практически бесплодной в дипломатическом смысле: Австрия как раз вела с турками переговоры о мире, и никакого продолжения антиосманской войны в Карловице не планировалось.
Следующим пунктом должна была быть Венеция — ещё одна морская держава, чей арсенал и опыт Пётр хотел изучить вблизи. Но в июне 1698 года из Москвы пришли тревожные вести: стрелецкое восстание.
Четыре полка стрельцов, направленных на польскую границу, самовольно двинулись на Москву, требуя возвращения Петра и смены порядков. Бунт был подавлен боярами ещё до возвращения царя. Но Пётр не знал этого, когда принимал решение разворачивать посольство.
Он повернул назад немедленно.
Путь домой проделал в несколько недель — с той же стремительностью, с какой умел действовать в кризисные моменты. В Польше успел встретиться с новоизбранным королём Августом II Сильным — встреча, в которой оба монарха быстро нашли общий язык. Пройдёт всего два года, и этот разговор выльется в Северный союз и начало двадцатилетней Северной войны.
В Москву Пётр вернулся в конце августа 1698 года. О том, что произошло после, ходит знаменитая история с ножницами и боярскими бородами. Пётр и правда ввёл налог на бороды и потребовал от дворян европейского платья. Детали легенды, может быть, преувеличены — но настроение передают верно: он вернулся другим человеком. Страну предстояло переделать под стать.
Чего посольство не достигло — и почему это не важно
Официальная цель «Великого посольства» — европейская антиосманская коалиция — не была достигнута. Европа в 1698 году завершала войну за испанское наследство и решала собственные территориальные задачи. Турецкий вопрос её мало занимал.
Но посмотрим на результаты иначе. Восемьсот завербованных специалистов. Десятки кораблей, построенных по нидерландским и английским образцам. Военно-морские реформы, которые через несколько лет дадут победу при Гангуте. Личное знакомство с Августом Польским, переросшее в военный союз. Образ мышления, изменившийся настолько, что прежняя Россия уже не вмещала нового царя.
Кроме того, не стоит забывать: Пётр был двадцать четыре года. Он путешествовал впервые. Он видел первые в своей жизни западноевропейские города, верфи, парламент, обсерваторию. И при всём этом не потерял голову от восхищения и не сделался слепым подражателем, а начал строить — медленно, неровно, иногда жестоко, но неуклонно — что-то своё.
Наследие, которое трудно переоценить
«Великое посольство» 1697–1698 годов стало одним из редких случаев в истории, когда государь лично отправился учиться у соседей — без посредников, без ритуальных преувеличений, с молотком в руках. Это требовало незаурядной смелости: показать себя незнающим было для государя унизительно по всем тогдашним меркам.
Пётр не считал это унижением. Он считал это необходимостью.
Именно здесь, а не в позднейших победах и реформах, лучше всего виден масштаб его личности. Умение сказать себе: я не знаю, мне нужно научиться — и сделать это публично, под чужими именами, но вполне узнаваемо — требует куда больше характера, чем умение командовать теми, кто уже умеет.
Домик в Саардаме, где Пётр прожил несколько дней, сохранился. Сейчас над ним выстроен каменный футляр, защищающий старое дерево от непогоды. Нидерландцы берегут эту постройку не потому, что она красива, — а потому что она напоминает: однажды сюда пришёл человек, которому было совершенно не стыдно быть учеником.
А как вам кажется: были ли петровские реформы неизбежны — или без этого личного путешествия история России сложилась бы принципиально иначе?