19 марта 1682 года. Версаль. Собор французского духовенства принимает четыре статьи о правах галликанской церкви.
Звучит как рутинное церковное делопроизводство. На самом деле это была одна из самых дерзких атак на папскую власть за всю историю католицизма — и при этом совершённая не протестантскими еретиками, не отступниками, а убеждёнными католиками, искренне считавшими, что защищают истинную веру от папского произвола.
Первая из четырёх статей гласила прямо и без обиняков: папа римский не имеет никакой власти над светскими делами государей. Следовательно, он не вправе ни низлагать их, ни освобождать подданных от присяги на верность. Три остальные статьи были не менее революционны по духу, хотя и более академичны по форме: они ставили решения соборов выше папских декретов, подтверждали особые права французской церкви и оговаривали, что суждения папы в вопросах веры не являются окончательными без согласия церкви как таковой.
Людовик XIV лично надавил на епископов, чтобы они приняли этот документ. Папа Иннокентий XI не признал его никогда.
Откуда взялся галликанизм: тысяча лет накопленного раздражения
Чтобы понять, почему 1682 год был закономерным, а не случайным, нужно отступить почти на тысячу лет назад.
Французская церковь с раннего Средневековья выстраивала особые отношения с Римом — не враждебные, но и не безоговорочно подчинённые. Галликанизм — так называлась эта традиция — коренился в убеждении, что французские епископы, соборы и короли имеют в делах церкви права, которые не может упразднить никакой папский декрет. Не раскол, не ересь — просто иная расстановка приоритетов внутри единой церкви.
Ключевой точкой стал XIV век. В 1303 году французский король Филипп IV Красивый настолько далеко зашёл в конфликте с папой Бонифацием VIII, что его агенты буквально схватили понтифика в замке Ананьи. Бонифаций — автор буллы «Unam Sanctam», провозгласившей высшую власть папы над всеми земными государями, — скончался вскоре после этого унижения. Следующие семь пап подряд — с 1309 по 1377 год — жили не в Риме, а в Авиньоне, на землях французской короны. Это не был формальный плен, но и независимостью это тоже никто не называл. «Вавилонское пленение» церкви, как назвал эту эпоху Петрарка, дало Франции и её духовенству глубокое ощущение: папство — это не нечто стоящее над королями по природе своей, а институт, который можно переместить, ограничить, подчинить.
Великий западный раскол 1378–1417 годов, когда у церкви одновременно оказалось два, а потом и три папы, конкурировавших за власть и взаимно отлучавших друг друга, лишь укрепил эту убеждённость. Авторитет Рима в глазах образованных французов сделался относительным, договорным — заработанным поведением, а не данным от природы. Когда папская власть выглядела как что-то столь же сотрясаемое, как и светская, апеллировать к её безусловному верховенству становилось сложнее.
Что предшествовало 1682 году: деньги, бенефиции и упрямый папа
Ближайший повод к конфликту был, как водится, финансовым.
В Средневековье французские короли обладали так называемым правом регалий: когда епископское кресло пустовало после смерти прелата, доходы от церковных владений поступали в королевскую казну, а назначение на мелкие церковные должности (бенефиции) оставалось за монархом. Это право традиционно распространялось только на часть французских епархий. Людовик XIV в 1673 году просто распространил его на все.
Папа Иннокентий XI — человек принципиальный, аскетичный, искренне беспокоившийся о состоянии церкви — ответил решительным отказом. Несколько епископов поддержали папу и отказались признавать расширенное право регалий. Людовик XIV потребовал подчинения. Иннокентий XI пригрозил отлучением.
Ситуация была тупиковой. И Людовик нашёл выход, который одновременно решал текущий спор и давал ему куда более мощный инструмент на будущее: он созвал собор французского духовенства и предложил ему сформулировать доктринальные принципы, которые бы раз и навсегда определили границы папской власти во Франции.
Епископы оказались в щекотливом положении. Большинство из них искренне не хотели разрыва с Римом. Но ещё больше они не хотели конфликта с Людовиком XIV — монархом, который к тому моменту уже двадцать лет переписывал под себя любые институты, осмеливавшиеся ему противоречить.
Боссюэ пишет манифест
Текст четырёх галликанских статей был составлен Жаком-Бениньи Боссюэ — пожалуй, самым выдающимся церковным оратором Франции того века. Епископ Мо, придворный проповедник, наставник дофина, автор надгробных слов, которые Вольтер полвека спустя назовёт вершиной французской прозы, — Боссюэ был убеждённым монархистом и убеждённым католиком одновременно. Для него эти две вещи не противоречили одна другой: он искренне считал, что абсолютная монархия — это форма правления, установленная самим Провидением.
В своей «Политике, извлечённой из Священного Писания» Боссюэ развивал идею: власть короля священна, потому что помазана Богом непосредственно, без посредников. Папа — духовный пастырь, но не политический суверен. Это была не радикальная позиция для образованного француза XVII века, а вполне распространённое богословское мнение, имевшее за собой солидную традицию.
В тексте статей он опирался на соборное движение — идею о том, что власть церкви коллективна, что решения вселенских соборов обязательны для папы не менее, чем для остальных. Эту идею отстаивали Жан Жерсон и Пьер д'Айи ещё в начале XV века, в эпоху Констанцского собора. Боссюэ встраивал её в современные ему политические реалии: французский король требовал от французского духовенства письменного подтверждения, что папа — не его начальник в мирских делах. Боссюэ эту задачу выполнил мастерски, придав декларации вид богословского трактата, а не политического манифеста. Разница существенная: одно дело — открытый бунт, другое — академически выверенное изложение принципов.
Собор принял четыре статьи. Подписи поставили около тридцати пяти высших французских прелатов — большинство под давлением, но всё же поставили.
Четыре статьи: что именно они говорили
Первая статья была политической бомбой, упакованной в академический язык. Она утверждала, что светская власть королей и государей установлена Богом непосредственно — без посредничества папы. Следовательно, папа не может ни назначать, ни смещать монархов, ни освобождать подданных от присяги на верность. «Святой Пётр и его преемники, викарии Христа, и сама церковь получили власть от Бога лишь в делах духовных», — гласил текст. В делах мирских — нет.
Вторая статья апеллировала к решениям Констанцского собора 1414–1418 годов. Этот собор в своё время провозгласил верховенство соборов над папой — в том числе право отрешить папу в случае необходимости. Рим никогда не признавал этого решения окончательно обязательным. Французский собор 1682 года объявлял его непреложным.
Третья говорила о правах и обычаях французской церкви, которые папа не вправе нарушать. Четвёртая — наиболее теологически тонкая — утверждала, что суждения папы в делах веры не являются непогрешимыми сами по себе: они приобретают авторитет лишь после принятия всей церковью. Это была прямая полемика с тем, что спустя два столетия станет официальным католическим догматом — с провозглашённой в 1870 году папской непогрешимостью.
Четыре пункта в совокупности рисовали образ папы как духовного лидера, но не абсолютного монарха. Советника, но не суверена. Первого среди равных — но именно равных, а не господина.
Реакция Рима: долгое молчание и дипломатическая война
Папа Иннокентий XI не признал декларацию. Он отказывался утверждать в должности любого французского епископа, рукоположённого после 1682 года, — и к концу его понтификата во Франции накопилось тридцать пять незамещённых епископских кафедр. Это был церковный паралич, избегавший, впрочем, открытого разрыва.
Людовик XIV тоже не хотел раскола. Он хотел подчинения — на своих условиях. В 1688 году конфликт обострился настолько, что французский посол был фактически выдворен из Рима, а папа готовил отлучение короля. Открытого разрыва удалось избежать лишь потому, что Иннокентий XI умер в 1689 году, а его преемники оказались значительно менее непримиримыми.
В 1693 году, в разгар войны Аугсбургской лиги — когда Франция воевала против почти всей Европы и нуждалась в дипломатическом тылу — Людовик XIV сделал шаг назад. Он официально отозвал декларацию 1682 года как обязательный государственный документ. Французские епископы принесли папе письменные извинения. Рим в ответ заместил пустующие кафедры.
Казалось бы — капитуляция. Но четыре галликанские статьи никуда не делись. Они продолжали преподаваться во французских семинариях. Они продолжали жить как интеллектуальная традиция. И когда в 1790 году революционное Национальное собрание принимало «Гражданское устройство духовенства» — фактически национализируя французскую церковь, — оно в значительной мере опиралось именно на галликанскую аргументацию.
Что значил галликанизм для остальной Европы
Декларация 1682 года не была французским исключением — она стала зеркалом, в котором отразились противоречия, актуальные для всего католического мира.
В Австрии схожая традиция называлась «иосифинизмом» — по имени императора Иосифа II, который в 1780-х годах провёл масштабные реформы: упразднил несколько сотен монастырей, передал церковные школы под государственный надзор, запретил публиковать папские буллы без предварительного одобрения правительства. Иосиф II действовал куда радикальнее Людовика XIV, и папа Пий VI лично приехал в Вену, чтобы переубедить императора — впервые за несколько столетий понтифик пустился в такое путешествие. Иосиф принял его вежливо и не изменил ни одного решения.
В немецких католических землях аналогичное движение называлось «фебронианизмом» — по псевдониму Иоганна Никлауса фон Хонтхайма, епископа-суфрагана Трира, опубликовавшего в 1763 году трактат о власти папы. В Испании — «регализмом». Везде суть была одна: католические монархи не желали, чтобы Рим имел право вмешиваться в дела их королевств даже в вопросах назначения епископов и церковных финансов.
Это было, по существу, католическим ответом на проблему, которую протестанты решили радикально — просто убрав папу из своей системы. Католические монархи папу не убирали. Но они существенно сужали его полномочия там, где видели угрозу своему суверенитету. Разница в методах, но не в исходной логике: государство хочет быть государством, а не провинцией наднациональной организации с центром в Риме.
Именно галликанизм — в его французской, австрийской и испанской версиях — во многом обусловил, что Французская революция встретила церковь в ослабленном состоянии: привыкшей к государственному покровительству и зависимой от него. Когда государство обернулось против неё, у церкви не оказалось ни институциональной независимости, ни опыта существования без монаршей поддержки.
Долгое эхо: догмат о непогрешимости и торжество Рима
История галликанизма имеет иронический финал.
На протяжении почти двух столетий после 1682 года галликанская традиция оставалась живой во французской церкви. Даже после того как Наполеон в 1801 году заключил с папой Пием VII конкордат, восстановивший нормальные отношения между Францией и Римом, галликанские принципы продолжали существовать как интеллектуальная и пастырская традиция.
Решительный удар по ней был нанесён в 1870 году — на Первом Ватиканском соборе. Именно тогда церковь официально провозгласила догмат о папской непогрешимости в вопросах веры и нравственности. Это было прямым и намеренным ответом на четвёртую галликанскую статью 1682 года: нет, суждения папы не нуждаются в подтверждении церкви, они истинны сами по себе.
К 1870 году политический контекст изменился до неузнаваемости. Французские монархи, в чьих интересах галликанизм существовал, давно сошли с исторической сцены. Зато появилось нечто новое — светские национальные государства, которые и без всякого галликанизма держали церковь на почтительном расстоянии от рычагов власти.
Рим победил — но победил в споре, который к тому моменту во многом утратил прежний смысл.
Как вам кажется: была ли галликанская традиция попыткой защитить здравый баланс между церковью и государством — или, в конечном счёте, она лишь ускорила ослабление церковных институтов перед лицом революционных потрясений?