Есть лица, которые не забываются. Они всплывают из глубин памяти неожиданно — в шуме вокзала, в шелесте пленки старого кинопроектора, в случайном взгляде на клин журавлиного косяка в осеннем небе. И тогда останавливаешься. Ловишь себя на мысли, что где-то там, в черно-белом мареве прошлого, живет человек, который никогда не играл плохих людей. Потому что не мог. Не потому, что ему не предлагали, а потому, что сама его природа, сама стать восставали против фальши.
Алексей Владимирович Баталов. Для одних — Борис из «Летят журавли», застывший навеки двадцатипятилетним в своем последнем падении в болотную жижу. Для других — слесарь Гоша, который пришел к Катерине с чемоданчиком и правдой, принес в хрущевскую коммуналку тот самый утраченный ныне запах мужской надежности. Для третьих — голос, читающий Чехова или Достоевского, когда радио было не фоном, а окном в большую культуру.
Мы часто говорим об актерах: «символ эпохи». Баталов был не символом. Он был самой эпохой, ее совестливым, чуть печальным и невероятно светлым лицом. Сегодня, когда слова «интеллигент», «аристократ духа» истерлись до дыр, так важно вглядеться в этого человека, прошедшего путь от московской коммуналки на Ордынке до оскаровского пьедестала, от эвакуационного барака до профессорской кафедры ВГИКа. Чтобы понять: судьба — это не только талант. Это еще и ежедневный труд души. И об этом стоит поговорить обстоятельно, не торопясь, как говорили в старых московских гостиных — с чувством, толком, расстановкой.
Дом на Ордынке: Детство, где жили гении
Каким бывает детство человека, который с младенчества дышит воздухом Серебряного века, еще не успевшим выветриться из коммунальных коридоров? Детство Баталова пахло театральным гримом, нафталином старых костюмов и папиросами «Казбек». Он родился во Владимире, в семье актеров, но подлинное становление началось в Москве, в знаменитом доме на Большой Ордынке, куда его мать, актриса Нина Ольшевская, привела маленького Алешу после развода с отцом.
Отчимом мальчика стал писатель-сатирик Виктор Ардов. И вот тут начинается та удивительная ткань русской жизни, которой больше нет. Представьте себе квартиру, где за обеденным столом могут сидеть Анна Ахматова, читающая новые стихи, Михаил Зощенко, хмуро глядящий в окно, Фаина Раневская, роняющая хлесткие остроты, и Борис Пастернак, тихо поправляющий очки. Для маленького Алексея это было не «высокое собрание», а просто «тетя Аня», «дядя Ося». Он видел гениев без пьедестала, без парадных портретов. Он видел их живые лица, слышал их бытовые разговоры, замечал их усталость и иронию.
Это, пожалуй, самое важное, что могло случиться с будущим художником. Он навсегда усвоил: настоящее искусство — не в пафосе, не в громких словах. Оно — в интонации, в жесте, в умении не врать. Ахматова, которая позже отдаст ему свой последний гонорар, чтобы он купил одежду после армии (а он, чудак, купит «Москвич» и назовет его «Аннушка»), приучила его к чувству внутреннего достоинства. Нищета, быт, теснота коммуналки — это не повод для позы. Это повод для того, чтобы оставаться человеком.
А потом грянула война. И это безмятежное, почти мистическое детство закончилось в одночасье. Эвакуация в Бугульму, захолустный татарский городок, где его мать собирает театр буквально из щепок и лоскутов. Четырнадцатилетний Алеша становится рабочим сцены. Он таскает ящики, вбивает гвозди, топит печи, а вечерами выходит к рампе, играя перед ранеными в госпиталях и изможденными колхозниками. В этом промерзшем бараке, где зал зачастую теплее дышал, чем печка, родился его театр. Не тот парадный, мхатовский, а настоящий — тот, что лечит душу, несмотря на голод и смерть.
Именно тогда он понял: искусство — это не развлечение. Это помощь. Та же лопата, которой он чистил снег, чтобы зрители могли войти. Такая школа не проходит даром. Она выковывает характер. И когда он вернется в Москву, в нем уже не будет той буржуйской мягкотелости, с которой он уезжал. В нем появится тот самый баталовский стержень — стальной, но спрятанный глубоко внутри, под мягкой тканью доброжелательности.
Школа-студия: Упрямство правнука МХАТа
Поступая в Школу-студию МХАТ, Баталов столкнулся с парадоксом. Он был своим. Племянник знаменитого Николая Баталова («Путевка в жизнь»), сын мхатовцев. Казалось бы, путь открыт. Но именно это его и бесило. В любой удаче слышалось за спиной шепотки: «Ну конечно, родня…». Он хотел доказать, что имеет право носить эту фамилию не по крови, а по дару. Его не взяли с первого раза. И это, наверное, было лучшим, что случилось с его самолюбием.
Он поступил позже, на курс к Виктору Станицыну. Учился страстно, но без истерики. В нем уже тогда проступала порода — та самая, что отличает человека, который знает цену труду. Он не играл, он жил на сцене. Позже, вспоминая этот период, Баталов писал, что театр для него — это тайна, синяя птица, которая улетает, если за ней слишком громко хлопать дверью. Он учился ловить ее молча.
Но театр послевоенный, сталинский, давал ему роли, скажем прямо, не блестящие. Выходы в массовке, крошечные эпизоды. В спектакле «Анна Каренина» он играл арапа на балу. Можно было сойти с ума от скуки и ощущения собственной ненужности. Но Баталов не скучал. Он наблюдал. Как работают старики, как движется свет, как зритель дышит в зале. Он копил в себе ту внутреннюю энергию, которая позже выплеснется на кинопленку.
Он одним из первых в истории МХАТа написал заявление об уходе по собственному желанию. Не из гордости, а из честности. Он понимал: здесь его не ждут, а ждать у моря погоды — не в его правилах. Он выбрал кинематограф. И не прогадал.
Кино как исповедь: «Большая семья» и оттепель
Конец пятидесятых. Страна только начинает отходить от стального оцепенения. В воздухе пахнет оттепелью, первой свободой, первыми робкими надеждами. И в это время на экраны выходит фильм Иосифа Хейфица «Большая семья». Баталов играет Алексея Журбина — рабочего парня, но какого парня! Интеллигентного, думающего, сомневающегося. Для советского кино, привыкшего к плакатным образам сталеваров, это было откровение. Он привнес на экран ту самую ордынскую культуру, тот воздух, которым дышал с детства. Рабочий может быть утонченным, может любить музыку и мучительно искать свое место в мире.
Потом было «Дело Румянцева». И здесь он снова ломает стереотипы. Его герой — шофер, но какой-то невероятно чистый, почти хрустальный. Сквозь грубую реальность послевоенного быта в нем светится тот самый «маленький человек», который не хочет быть маленьким.
Но настоящий взрыв случился в 1957 году. «Летят журавли». Фильм, который разорвал сердце стране и миру. Баталов сыграл Бориса — роль, которая по объему не самая большая, но по силе воздействия — колоссальная. Сцена гибели, когда его герой, раненый, падает в болото, а над ним кружатся березы, снятая оператором Сергеем Урусевским, стала одной из самых пронзительных в истории кино. Там нет пафоса, нет оркестров. Есть просто человек, уходящий в вечность, и русская природа, принимающая его.
Баталов не играл героя. Он играл мальчишку, который хотел жить, любить, смотреть, как растут дети. И эта обыденность желания делала его смерть непоправимой трагедией для каждого зрителя. Именно тогда миллионы женщин полюбили этот взгляд — чуть исподлобья, грустный, но невероятно надежный. Баталов стал символом мужской порядочности на экране. И он никогда не изменял этому амплуа, хотя, по сути, это было не амплуа, а проекция его души.
Девять дней и вся жизнь
Шестидесятые — время физиков и лириков. Баталов снова в эпицентре. У Михаила Ромма в «Девяти днях одного года» он играет ученого-ядерщика, стоящего на пороге смерти от радиации. Герой Баталова — Дмитрий Гусев — одержим наукой, но не как бездушный робот, а как человек, жертвующий собой ради знания. И снова — никакой фальши. Снова этот внутренний свет.
Сам Баталов был таким и в жизни. Он никогда не стремился к славе любой ценой. Когда ему предложили прочесть по радио «Малую землю» Брежнева, он отказался. Просто отказался. Без громких заявлений, без политических демаршей. Он сказал, что это не его текст, не его интонация. В те годы это было более чем смело. Но ему сошло с рук. Потому что даже власть чувствовала: к этому человеку не подступиться с грязными руками. Он был из другого теста. Из теста той самой дореволюционной интеллигенции, которая умела говорить «нет» тихо, но так, что стены дрожали.
Именно в это время он начинает преподавать. Сначала просто вести мастерство, потом — профессор ВГИКа, заведующий кафедрой. Он выпустит семь актерских курсов. Сотни учеников. И каждый из них запомнит не столько технику, сколько его глаза, когда он слушал этюд. Он учил их правде. Той самой правде, которую впитал в себя на Ордынке, в Бугульме, в холодных залах «Ленфильма».
Гоша: Слесарь, покоривший мир
Конец семидесятых. Эпоха застоя, брежневского благодушия, усталости и тоски по настоящему мужчине. И тут Владимир Меньшов снимает «Москва слезам не верит». Баталов сначала отказался от роли Гоши. Прочитал сценарий и сказал: «Опять этот плакатный ударник коммунистического труда». Но потом перечитал еще раз, вдумался, и понял: Гоша — не плакат. Это тот самый русский мужик, на котором все держится. Который может и гвоздь забить, и книжку умную почитать, и женщину защитить, и, если надо, «по рогам» наглецу дать, но без злобы, по справедливости.
Баталов сделал Гошу национальным героем. Его знаменитое: «Я не люблю, когда врут и когда боятся», — стало кодексом чести для целого поколения. Сцена знакомства в электричке, разговор про «место встречи изменить нельзя», ужин в коммуналке, где он вдруг оказывается хозяином положения, хотя пришел в гости — это хрестоматийные куски жизни.
Фильм получил «Оскар». Баталов мог бы купаться в лучах славы, ездить за границу, давать интервью. Но он остался верен себе. Он не поехал в Голливуд. Остался в Москве, в своей квартире в «Доме на набережной», с женой и больной дочерью. Для него семья была не тылом, а фронтом.
Дом, где живет любовь
Отдельная история — его личная жизнь. Баталов был женат дважды. Первый брак, с Ириной Ротовой, случился рано, по юношеской горячности. Родилась дочь Надя. Но тот союз распался. А в 1953 году он увидел в цирке девятнадцатилетнюю наездницу Гитану Леонтенко. Она скакала по арене, стоя на спине лошади, без страховки, с цыганской гордой осанкой. Баталов пропал.
Они встретились только через десять лет. Все это время он помнил ее. И когда судьба свела их вновь, он уже не отпустил. Гитана стала его судьбой. Анна Ахматова, которую просили «вразумить» Баталова, мол, женится на циркачке, цыганке, только пожала плечами: «Она прекрасна. Чего вы хотите?».
В 1968 году у них родилась дочь Маша. И случилось несчастье: девочка получила тяжелую родовую травму, детский церебральный паралич. Для многих актеров это стало бы крахом карьеры. Им бы пришлось выбирать: либо сиделка, либо съемки. Баталов выбрал третье. Он перестал сниматься в больших ролях. Он остался дома.
Гитана ушла из цирка, чтобы ухаживать за дочерью. Баталов преподавал, писал книги, озвучивал радио, делал все, чтобы Маша ни в чем не нуждалась. Он возил ее на лечение, учил с ней уроки, разговаривал. Он верил в чудо. Чудо не случилось: Маша так и не встала на ноги полностью. Но она стала писателем, сценаристом. Она окончила ВГИК, пишет книги. И в этом — чудо другого рода: чудо любви.
Глядя на эту семью, понимаешь: Баталов был великим не только на экране. Он был великим в жизни. Когда вокруг рушились браки, когда коллеги меняли жен, как перчатки, он оставался верен одной женщине и своему долгу. Их квартира в «Доме на набережной» была не музеем, а крепостью. Туда редко пускали посторонних. Там царил свой мир — мир книг, тихих разговоров и ежедневного подвига терпения.
Учитель: Эстафета без пафоса
Сорок лет он отдал ВГИКу. Его ученики — это целая эпоха в театре и кино. Но что он им передал? Не только мастерство. Он передал им понятие чести. Рассказывают, что на его курсах царила атмосфера удивительной доброжелательности. Он не кричал, не топал ногами. Он мог просто посмотреть и спросить: «Тебе самому-то не противно?». И этого было достаточно.
Он не терпел халтуры, но никогда не унижал студента. Он учил их слышать время. Учил не бояться быть тихими, потому что крикливость — удел пустых. В эпоху, когда на экраны хлынула пошлость, он оставался эталоном вкуса. Многие удивлялись: почему он сам так мало снимается в восьмидесятые и девяностые? Ответ прост: ему было неинтересно. Ему предлагали роли бандитов, новых русских, проходимцев. Он не мог играть плохих. Это было против его естества. Он говорил: «Порой нужно так мало, чтобы свершилось невероятное. Самое главное совершается всегда на уровне человеческом».
В девяностые, когда рушилось всё, когда кинематограф впал в кому, Баталов оставался тем маяком, на который ориентировались. Он не участвовал в разборках, не ходил на ток-шоу, не выпрашивал роли. Он просто делал свое дело: учил. И возглавлял академию «Ника», стараясь сохранить то лучшее, что осталось от великого кино.
Закат: Журавли улетают в небо
Последние годы были трудными. Проблемы с сосудами, слабость. В январе 2017 года он упал и сломал шейку бедра. Операция, больница. Все надеялись, что он выкарабкается, ведь он столько раз выкарабкивался. Но утром 15 июня 2017 года его сердце остановилось. Он ушел во сне, тихо, как и жил.
Прощание в Доме кино было не панихидой, а светлым действом. Люди несли цветы, и почему-то не было ощущения безысходности. Было ощущение, что мы проводили в последний путь не просто актера, а нашего общего старшего брата, отца, деда. Того, кто всегда знал, как правильно.
Похоронили его на Преображенском кладбище, рядом с матерью, как он и завещал. А через два года на могиле открыли памятник: бронзовый Баталов в роли Бориса из «Летят журавли», и журавли, уносящие его в небо. Очень точный образ. Потому что он и правда улетел. Но остался здесь — в своих фильмах, в книгах, в голосе, который мы слышим, когда закрываем глаза.
После его смерти случилась и грязная история с наследством, когда мошенники попытались отобрать квартиру у Гитаны и Маши. К счастью, справедливость восторжествовала, но сколько нервов это стоило его родным... Баталов при жизни защищал их от всего мира. А после смерти мир, увы, не всегда оказывается добр к тем, кого он любил.
Феномен Баталова: Остановись, мгновенье
Почему же мы сегодня, в эпоху клипового сознания и бесконечной мельтешни масок, снова и снова возвращаемся к Баталову? Почему его черно-белые фотографии кажутся цветнее, чем глянцевые обложки современных журналов?
Да потому что он нес в себе то, что почти исчезло. Покой. В нем не было суеты. Он никуда не торопился, даже когда бежал по кадру. Он успевал думать, чувствовать и жалеть. Его герои были сильными, потому что они были живыми. Они боялись, ошибались, сомневались, но никогда не предавали.
Баталов — это голос той самой русской интеллигенции, которую травили, высылали, расстреливали, но так и не смогли уничтожить. Она выжила в коммуналках, в эвакуациях, в очередях за крупой. И вышла на экран с глазами Алексея Баталова, чтобы напомнить: главное в человеке — это не должность, не машина, не квартира, а то, как он смотрит на уходящие поезда, как он держит любимую за руку, как он молчит, когда слова излишни.
Он сыграл свою главную роль в жизни — роль Человека с большой буквы. И в этом его величие, которое не измеряется ни «Оскарами», ни званиями. Его путь — это маршрут длиною в жизнь, где не было тупиков, потому что совесть всегда была компасом.
Эпилог: Свет в окне
Если вы когда-нибудь будете в Москве, пройдите вечером по набережной мимо знаменитого «Дома на набережной». В одном из его окон, выходящих на Москву-реку, когда-то горел свет, за которым скрывалась целая вселенная. Там жил человек, который научил нас любить не за что-то, а вопреки.
Сейчас этого света нет. Но когда вы включите телевизор или откроете ноутбук и увидите старенький фильм «Летят журавли», или «Москва слезам не верит», или «Девять дней одного года», вы увидите его глаза. Они смотрят на вас сквозь десятилетия и спрашивают: «Ну как вы там? Держитесь? Не врете? Не боитесь?»
И хочется ответить: «Держимся, Алексей Владимирович. Стараемся». Потому что такие люди, как он, не уходят бесследно. Они остаются в генофонде нации, в ее генетической памяти. Они — те самые журавли, которые, улетая, все равно возвращаются весной. Чтобы напомнить: жизнь все-таки прекрасна. Если жить ее по правде.
***