«Ты никуда не пойдёшь! Я запрещаю тебе видеться с твоей сестрой!»
— Отменяй. Никуда ты не едешь.
Я стояла в очереди в МФЦ, талончик номер восемьдесят семь, до меня ещё шесть человек. Телефон у уха, в другой руке — папка с документами на переоформление дачи.
— Серёж, я не поняла.
— Всё ты поняла. К Ирке не поедешь. Она тебя накручивает, ты потом приходишь домой взвинченная.
— Это день рождения сестры.
— Ничего страшного. Позвонишь.
Я посмотрела на женщину рядом. Она деликатно отвела взгляд.
— Мы поговорим дома, — сказала я и убрала телефон.
Дома разговора не получилось.
Серёжа уже всё решил. Сидел в кресле, листал телефон — он всегда так делал, когда не хотел смотреть в глаза. Большой палец вверх-вниз, вверх-вниз.
— Серёж, объясни мне.
— Что объяснять? Каждый раз после неё ты приходишь и начинаешь. «Серёжа, ты то не так, Серёжа, ты это не так». Она в тебя яд льёт.
— Она моя сестра.
— Она разведёнка, которой завидно.
Я сняла куртку. Повесила.
— Ты только что назвал Иру «разведёнкой».
— Ну а кто она?
— Человек, который вырастил двоих детей без чьей-либо помощи, работает главным бухгалтером и купил квартиру сам. Вот кто она.
— О, началось! — Он бросил телефон на подлокотник. — Вот видишь? Вот это она в тебя вкладывает!
— Серёжа. Я поеду на день рождения к сестре.
— Нет.
Одно слово. Коротко. Как крышку закрыли.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Стояла и смотрела, как нагревается вода.
Я молчала неделю.
Ехала на работу, возвращалась, готовила, убирала. Он ходил довольный — решил вопрос, восстановил порядок.
Ира звонила. Я отвечала коротко: «Всё хорошо, потом объясню».
Потом была суббота. Серёжа уехал на рыбалку с утра — на своей «Ладе Гранте», которую я помогла купить три года назад, добавив из своих накоплений двести тысяч. Он уехал весёлый, с термосом и бутербродами, которые я сделала в шесть утра.
Я позвонила Ире.
— Приезжай. Я буду.
Ира жила в двадцати минутах. Небольшая квартира, чисто, уютно, пахнет пирогом. Её мальчики — шестнадцать и тринадцать — поздоровались и убежали к себе.
Мы сидели на кухне.
— Рассказывай, — сказала она.
Я рассказала.
Ира слушала. Не перебивала. Только лицо всё темнело.
— Он запретил тебе ко мне приезжать.
— Да.
— И ты неделю выполняла?
Я промолчала.
— Оля. — Она взяла мою руку. — Ты понимаешь, как это называется?
— Понимаю.
— Это первый раз?
Я подумала. Честно подумала.
— Нет.
Ира встала. Прошлась по кухне.
— Помнишь, он не пустил тебя на мамины похороны дяди Васи? Сказал, что незачем ехать в такую даль?
— Помню.
— Помнишь, как он удалил контакт Марины из твоего телефона? Сказал, что она «не тот человек»?
Я смотрела на скатерть.
— Помню.
— Оля. Он не запрещает тебе видеться со мной. Он отрезает тебя от всех, кто может сказать тебе правду.
Я допила чай.
— Я знаю, — сказала я наконец. — Я просто не хотела это называть вслух.
Домой вернулась в семь.
Серёжа уже был там. Стоял в прихожей — в грязных сапогах прямо на моём только что вымытом полу — и смотрел на меня так, как смотрят, когда хотят напугать.
— Ты была у неё.
— Да.
— Я же сказал — нет.
— Серёжа, сядь. Я хочу поговорить.
— Разговор окончен! — Голос пошёл вверх. — Я муж или кто?! Ты должна меня слушать! Мы семья, между прочим!
— Да. Поэтому я и хочу поговорить.
Он не сел. Стоял, большой, раскрасневшийся с улицы, в этих грязных сапогах.
— Ты специально. Ты делаешь это назло.
— Нет. Я делаю это потому, что имею право видеться с сестрой.
— Пока ты живёшь в моём доме...
— Стоп.
Я подняла руку.
— Это не твой дом. Это наш дом. Квартира куплена в две тысячи четырнадцатом году, я вложила в первоначальный взнос восемьсот тысяч — это деньги от продажи бабушкиной комнаты. Я плачу ровно половину ипотеки — двадцать три тысячи в месяц. Уже девять лет.
Он открыл рот.
— И машину, — продолжила я ровно. — Двести тысяч из моих денег. Помнишь? Ты тогда сказал: «Отдам как получу премию». Премию ты получил четыре раза. Я не напоминала.
— Ты сейчас это серьёзно?!
— Абсолютно.
— Ты — считаешь — деньги — с мужем?!
— Нет, Серёжа. Я объясняю, почему слово «мой дом» в твоих устах некорректно. Это наш общий дом. Где мы оба имеем право жить, приглашать родственников и видеться с семьёй.
Он замолчал. Это было непривычно — его молчание.
— И вот что ещё, — сказала я. — Если ты ещё раз скажешь мне, к кому я должна или не должна ездить — я подам на раздел имущества. Не на развод пока. На раздел. Пусть юрист считает, кто сколько вложил.
— Ты угрожаешь мне?
— Нет. Я обозначаю границу.
Серёжа снял сапоги. Молча. Поставил у двери.
Прошёл в комнату. Сел. Долго смотрел в телефон — но не листал. Просто держал в руках.
Я заварила чай. Себе.
Через полчаса он вышел на кухню.
— Я... погорячился, — сказал он. — Со своей сестрой ты можешь видеться.
— Спасибо, — ответила я.
— И с Мариной тоже. Если хочешь.
— Я знаю, что могу. Я просто рада, что теперь знаешь это и ты.
Он помолчал. Налил себе чаю.
— Насчёт денег... Я отдам. За машину.
— Не нужно, — сказала я. — Но помни об этом. На всякий случай.
Он посмотрел на меня — и в этом взгляде было что-то новое. Не злость. Скорее — уважение. Запоздалое, неловкое, но всё-таки.
Ире я написала вечером: «Всё хорошо. Спасибо, что назвала это вслух».
Она ответила одним словом: «Держись».
Я держусь. Пока — держусь.