Есть лица, которые возникают перед внутренним взором, едва произнесешь: «советское кино». Они — как пароль в ту самую страну, где трава была зеленее, мороженое вкуснее, а чудеса случались по расписанию, в субботу вечером, перед голубым экраном. В этом ряду лиц, молодых и прекрасных, всегда найдется место для нее. Рыжий вихрь, цыганщина, колдовство и неприступная женская мудрость в глазах. Екатерина Васильева.
Но время — лукавый режиссер. Оно любит выворачивать сюжеты наизнанку, и то, что казалось финалом, оказывается лишь прологом. Мы привыкли к ней, замершей в кадре, в образе Эмилии из «Обыкновенного чуда», укутанной в шали и тайны. А она взяла — и сбежала с собственной премьеры. Туда, где нет кинокамер и театральных софитов. Туда, где тишина гуще и разговоры с Вечностью короче. Сегодня, в день её 80-летия, хочется не перечислять регалии и даты, а попытаться понять, как уживаются в одной душе та атаманша с наганом и инокиня в строгой рясе, где кончается актриса и начинается та, другая Васильева — Василиса.
Рыжая девочка на подоконнике
Чтобы понять корни этого побега из славы, нужно отправиться в послевоенную Москву. В ту самую коммунальную квартиру, куда она попала в двенадцать лет, когда рухнул благополучный мир. Её отец, Сергей Васильев, поэт с громким именем, человек сложный, отмеченный той самой русской тоской, которую в те годы глушили не психоаналитики, а более простые и горькие средства. Мама, Олимпиада Макаренко, племянница великого педагога, тянула детей одна.
Вот она, первая трещинка, первая рана: развод родителей, переезд из обеспеченной квартиры с домработницей в тесноту коммуналки. Чувство «полусиротства», как потом признавалась сама актриса. Днём — работа на почте, чтобы помочь матери, вечером — театральная студия. Уже тогда она словно разрывалась между бытом и мечтой, между тяжестью земли и желанием летать.
Когда она появилась во ВГИКе в 1962 году, её не приняли за красавицу. Сокурсницы были кукольнее, правильнее, причёсаннее. А эта — высокая, худая, рыжая, с чёлкой и неизменной сигаретой «Шипка» в зубах. Она и материлась, как грузчик, и хохотала так, что стёкла звенели. Преподаватели, по воспоминаниям, пожимали плечами: «Талантливая, конечно, но внешность... даже хуже Раневской». А вот режиссёр Сергей Соловьев, её будущий муж, увидел иное: «гениальная, абсолютная, дотоле мной в женщинах не виданная внутренняя свобода».
Эта свобода — вот что было её главным украшением. Она не играла жизнь, она жила взахлеб. И когда я сейчас смотрю кадры хроники тех лет, мне кажется, что Васильева не вписывалась в чопорный официоз шестидесятых — она врывалась в него, как свежий ветер с Большой Ордынки. В ней кипела та самая кровь, которая заставляла её потом истово каяться, но тогда — тогда она пила эту жизнь большими глотками.
Магия перевоплощения
Мы знаем её разной. И в этом «разной» — весь секрет большого артиста. Вот она, Сонька Тульчинская, атаманша с наганом в фильме «Бумбараш» — жутковатая, нервная, с истеричным монологом «Выступаем на рассвете!». Казалось бы, персонаж второго плана, но Васильева вытягивает его в центр вселенной. Это же не просто бандерша, это женщина, которую война вывихнула из суставов, лишила дома и бабьего счастья. Роль, от которой режиссёры ждали одного, а получили разорванную в клочья душу. На съемках она едва не сгорела — в прямом смысле. Под ванной, в которой лежала актриса, разожгли огонь для антуража, и только чудом она успела выскочить, чтобы не получить ожогов. Сцена, достойная её героинь — на грани жизни и смерти, на грани фола.
А вот она же — неземная, загадочная Эмилия в «Обыкновенном чуде» Марка Захарова. Казалось бы, роль без слов, почти статуэтка, закутанная в ткани. Но когда Эмилия подходит к окну и говорит: «Я не женщина, я — кошка. Мяу», — в зале наступает тишина. Потому что это говорит сама Васильева. Женщина, которая устала быть сильной, которая прячет свою нежность за маской высокомерия. «Обыкновенное чудо» стало её визитной карточкой, но она же, по иронии судьбы, и показала, что чудеса случаются не только в сказках. Чудом была она сама.
Или мадам Анаис из «Соломенной шляпки» — воплощение женской хитрости и французского шарма, сработанного, однако, из чисто русского, мятежного материала. А Кира Шемаханская из «Чародеев» — директор, колдунья, женщина, которая хочет любви, но умеет только приказывать. Гротеск, доведенный до виртуозности.
Васильева не играла профессию — она ею дышала. Она признавалась позже, что никогда особо не любила кино, считала его «халтурой» ради денег, и лишь театр для неё был храмом. Но храм этот оказался с двойным дном. Актерство, по её же позднему признанию, — это «сумасшедший наркотик. Вы хорошо играете, зал в восторге — и всё, люди пропали». Она знала, о чем говорила. Потому что сама была подсевшей на эту иглу аплодисментов. И доза эта требовала всё больше — нервов, сил, самой жизни.
На переломе: грех и покаяние
Как это часто бывает с людьми огромного таланта и огромного темперамента, внутреннего тормоза не существовало. Если гулять — так с размахом, если любить — так до беспамятства, если пить — так в стельку. Молодая Васильева собирала в своей комнатке в коммуналке всю московскую богему с диссидентским душком. Шутка ли, комнату прозвали «Два восемьдесят семь» — в честь цены на водку. Брат актрисы вспоминал, что там травили анекдоты про власть, пели, танцевали и, конечно, пили.
Первый брак с Сергеем Соловьевым, начавшийся как прекрасная студенческая сказка, рассыпался из-за её романов. Говорят, она приводила любовников домой и не особенно скрывала измены. Соловьев мучился, но отпустил. Второй брак — с драматургом Михаилом Рощиным — был попыткой обрести тихую гавань. Родился сын Дмитрий. Казалось бы, вот оно, женское счастье. Но и тут дал о себе знать «наследственный» недуг — поэт-отец передал дочери не только стихотворный дар, но и тягу к зеленому змию. Рощин потом с горечью рассказывал, что жить с ней было невыносимо: «Катя оказалась сумасшедшая, да еще и сильно пьющая».
Это признание многого стоит. Мы привыкли видеть артистов на экране красивыми и успешными, но за кадром часто остается боль. Боль от нереализованности (хотя куда уж больше!), боль от непонимания, от невозможности быть просто женщиной, матерью, женой, а не вечной «чародейкой». Разрыв с Рощиным, которого она застала с домработницей, стал финальной точкой. И, вероятно, точкой отсчёта её пути к Богу.
Она потом сама бичевала себя: «Сколько бы детей нарожала вместо абортов, от мужа бы не ушла, не предавала, не изменяла, водку не пила, матом не крыла». Страшные слова, в которых нет ни капли актерской игры, есть только запоздалое, выстраданное раскаяние. Мы не имеем права судить её за ту молодость — слишком много соблазнов, слишком мало рядом оказалось мудрого человека, который удержал бы над пропастью. Да и мы ли судьи?
Разрыв с миром
1987 год. Она уходит из МХАТа накануне гастролей в Японии. Олег Ефремов обижен до глубины души, три года не разговаривает. Коллеги недоумевают: как можно бросить сцену, славу, успех? А она уже не там. Она уже здесь — на пороге храма. Вера пришла к ней, как приходит спасение утопающему. Не как тихая радость, а как спасательный круг, за который хватаются исцарапанными руками, когда тонешь в быту и в себе.
В 1993 году новость облетела всю страну: Екатерина Васильева ушла в Толгский монастырь послушницей. Звезда, любимица публики, красавица — в грубых одеждах, за монастырской стеной. Для многих это был шок, почти предательство. Как это — лишить нас, зрителей, такого таланта? Но Васильева, кажется, впервые в жизни делала выбор не для зрителя, а для себя. Или для Того, Кто выше.
Потом было возвращение — нехотя, выборочно. Она играла, но спрашивала благословения у духовника. Роли выбирала, как чётки перебирала, — осторожно, строго. Театр и кино перестали быть наркотиком, стали работой. И даже послушанием.
В 2021 году она сделала последний шаг — приняла постриг с именем Василиса. И это уже не было сенсацией, это было закономерно. Человек, который всю жизнь искал свободу через игру, нашёл её в послушании. Она говорила: «Играть нельзя вообще... Это очень вредно для души». Жестко? Да. Но такова логика веры: или — или. Нельзя усидеть на двух стульях, когда один из них — трон, а другой — скамья подсудимых перед собственной совестью.
Сейчас матушка Василиса живёт в монастыре «Зосимова пустынь» под Новой Москвой. Читает поминальные молитвы о погибших воинах, молится за тех, кто ещё в миру мается. Здоровье уже не то, ноги болят, с палочкой ходит. Но взгляд... Интересно, какой теперь у неё взгляд? Погас ли тот бесовской огонёк, что зажигал атаманшу Тульчинскую? Или превратился в тихий, ровный свет лампады?
Прощание с внуком и судьба сына
Особая драма, которую не сыграть на сцене, — отношения с сыном и несостоявшейся невесткой. Её сын Дмитрий Рощин пошел не по актерской стезе, хотя и окончил ВГИК. Он стал священником, настоятелем храма, многодетным отцом. И здесь, в этой истории, есть темное пятно, о котором Васильева говорить не любит.
Актриса Елена Корикова, юная красавица, забеременела от Дмитрия. Говорят, Васильева не приняла невестку, воспротивилась браку, и семья не сложилась. У Кориковой родился сын Арсений, которого Дмитрий не признал, а Екатерина Сергеевна — не признала внука. Это та боль, которая не лечится покаянием. Внебрачный ребенок, брошенный, не признанный знаменитой бабушкой... Как это вяжется с образом инокини, которая призывает к милосердию? Или это и есть тот крест, который она несет, та кровоточащая рана, которая не дает возгордиться своим новым статусом?
Мы не знаем, что происходит в её душе, когда она молится по ночам. Просит ли прощения у тех, кого невольно обидела? Вспоминает ли маленького Арсения? Наверное, это самое тяжелое — не сыграть, а действительно пережить последствия своих мирских решений. И здесь кино бессильно. Здесь только Бог и тишина.
Тишина как последняя роль
Её уход из профессии — это не каприз и не старческая причуда. Это итог. В ней всегда было что-то от средневековой мистерии. Она и играла так, словно за ней стояли тени — то ли ангелов, то ли демонов. И вот теперь она выбрала, с кем она.
Я часто думаю о том, как странно и прекрасно устроена жизнь. Девочка из коммуналки, рыжая бестия с папиросой, стала инокиней. Скандальная изменница — монахиней. Звезда экрана, собиравшая стадионы, — затворницей. В этом есть какой-то высший смысл, какой-то урок для всех нас. Не судите, да не судимы будете. Потому что никто не знает, где окажется завтра.
Екатерина Сергеевна подарила нам целую вселенную образов. Мы выросли на её сказках, мы учились по её героиням любить и страдать. А она в благодарность оставила нам самое ценное — не роли, а пример того, что никогда не поздно остановиться. Оглянуться. Сказать себе правду. И попытаться стать чище.
Мы остались здесь, в суетном мире, пересматривать «Обыкновенное чудо» и плакать над судьбой Волшебника. А она ушла туда, где чудеса — обыкновенны, где не надо играть, где можно просто быть. И глядя на её путь, понимаешь: самая главная роль в жизни любой женщины — это роль праведницы. Не потому, что легко, а потому что честно. Потому что душа дороже.
С юбилеем вас, матушка Василиса. Земной поклон за всё — и за слёзы, и за радость, и за то самое «мяу» у окна. Мы вас помним. А Бог — любит.
***