Четверо братьев из семьи московского егеря, выросшие в доходном доме фабриканта Грибова в Большом Харитоньевском переулке, к середине тридцатых годов стали настоящими народными героями.
Капитаны сборных и основатели «Спартака», любимцы стотысячных трибун, их портреты вырезали из газет и вешали на стены в коммунальных квартирах.
И когда в марте сорок второго троих из них забрали ночью на Лубянку, а осенью туда же доставили четвёртого, Александра, Москва ахнула: Берия добрался до святого.
Вот только следователи, раскрыв бухгалтерские книги общества «Спартак», обнаружили там отнюдь не святые цифры.
Но сперва о легенде, потому что без неё не понять, до какой степени вся эта история оказалась перевёрнута с ног на голову.
Николай Петрович Старостин, старший из братьев, был человеком бесспорно талантливым, причём не столько на поле (хотя и там он хорош), сколько за письменным столом.
Его мемуары «Футбол сквозь годы» увлекательны и главная сюжетная линия в них выстроена безупречно. Всесильный нарком Берия, почётный председатель «Динамо», из личной зависти и спортивной ревности погубил братьев Старостиных.
Вот и подумайте, читатель, до чего ловко закручен этот сюжет.
Берия, оказывается, в молодости сам гонял мяч в Тифлисе, причём грузный и неловкий левый полузащитник Лаврентий раз за разом проигрывал единоборства быстроногому правому крайнему Николаю.
«При моей тогдашней скорости не составляло большого труда его обыграть», - вспоминал Старостин с плохо скрываемым удовольствием.
А потом на Патриарших прудах (место и впрямь мистическое) нарком якобы представил его своему окружению: «Это тот самый Старостин, который убежал от меня в Тифлисе».
Звучит красиво, правда, сын Берии Серго называл историю об отце-футболисте «слухом и преувеличением», а патриарх динамовского футбола Михаил Якушин, работавший в Тбилиси, вообще ни разу не упоминал Берию-игрока.
Дальше по сюжету мемуаров шла кульминация, переигровка полуфинала Кубка-1939 между «Спартаком» и тбилисским «Динамо». Когда «Спартак» победил со счётом 3:2, Берия, по словам Старостина, вскочил, со злостью швырнул стул и уехал со стадиона.
«Судьба Старостиных была предрешена», - писал Николай Петрович, не забывая и покровителя «Спартака» Александра Косарева, генерального секретаря ЦК ВЛКСМ, сгинувшего в феврале тридцать девятого при личном участии Берии.
Косарев стоял у истоков создания «Спартака», и после его падения братья остались без крыши (а в те времена без крыши долго не протянешь).
Замечу от себя, что есть в этой версии одна логическая дыра размером с футбольное поле. Если Берия так ненавидел Старостиных, что же он ждал с тридцать девятого до сорок второго? Нарком НКВД, человек, арестовывавший людей за косой взгляд, три года терпел братьев-обидчиков?
К тому же в марте сорок второго шла война, стране было решительно не до футбола. Какой смысл мстить отставным футболистам, когда на фронте решается судьба страны?
А вот какой.
Девятнадцатого марта 1942 года на стол Сталину легло спецсообщение Берии за номером 444/б: «НКВД располагает материалами о профашистских настроениях и вражеской работе спортсменов».
Там говорилось о шпионаже, о связи с немецким посольством и прочих ужасах. Сталин, надо полагать, в шпионские сети и покушения не поверил, зато на полях спецсообщения оставил резолюцию, которая говорит о вещах куда более приземлённых:
«За спекуляцию валютой и разворовывание имущества промкооперации арестовать. И.Ст.»
Вождь одним росчерком карандаша вычеркнул из дела весь политический театр и оставил голую уголовщину.
Через две недели Берия пометил в дневнике:
«Дошли руки арестовать Старостиных. Мячик гоняли здорово, люди оказались никчёмные».
Можно увидеть тут злорадство болельщика «Динамо», а можно и усталую брезгливость наркома, который всё-таки заглянул в бухгалтерию народных кумиров.
А в бухгалтерии было на что посмотреть. Военный судья Звягинцев, первым из исследователей получивший доступ к судебному производству, сформулировал осторожно, по-юридически, мол, Платон мне друг, а истина дороже.
И тут же показал, что уголовная часть обвинения, которую Старостин в мемуарах обходил почти полным молчанием (разве что вагон мануфактуры помянул, да и тот, мол, нашёлся), на деле составляла костяк всего следственного дела.
Схема работала просто и нагло.
Николай Петрович, по должности глава Московского совета «Спартак», завёл при обществе магазин, а при магазине поставил сообразительного директора по фамилии Кожин. Кожин торговал дешёвыми товарами по ценам дорогих, а ещё гнал «прикрой», штуку нехитрую, но доходную, то есть, из ткани, рассчитанной на сто простыней, кроили сто десять, а выручку за лишний десяток складывали в карман.
Спортивный инвентарь и сырьё вывозили из артелей промкооперации без единой накладной, партия за партией, и сбывали через тот же спартаковский магазин.
Когда следствие подсчитало (а считало оно почти год), вышло, что государству причинён ущерб в сто шестьдесят тысяч рублей. Лично Николаю Старостину досталось двадцать восемь тысяч, Александру двенадцать, Андрею и Петру по шесть тысяч.
Но куда прибыльнее хищений оказалась другая коммерция, и говорить о ней в приличном обществе как-то не принято.
Николай Старостин в военное время поставил на поток торговлю отсрочками от призыва.
Работало это через военкома Бауманского района Кутаржевского, которого поили и кормили, а он взамен штамповал брони. И ладно бы речь шла только о спартаковских спортсменах (что само по себе, мягко говоря, нехорошо), но среди «спасённых от окопов» обнаружились директора продуктовых контор, заведующие молочными магазинами и их замы, люди к спорту не имевшие ни малейшего касательства.
Зато они "касались" дефицитных продуктов, которыми и расплачивались с Николаем Петровичем. По подсчётам следствия, таких «забронированных» набралось под шестьдесят душ.
Вдумайтесь, читатель. Шестьдесят здоровых мужиков отсиделись в тылу, пока на их место уходили другие. Кутаржевского, между прочим, осудили отдельно, и никто о нём мемуаров не писал.
Когда восемнадцатого октября 1943 года открылось судебное заседание, из процедуры установления личности вылез факт, который Николай Петрович в мемуарах тоже как-то позабыл упомянуть. Оказалось, что ещё в тридцатом году его уже брали за хищения. Выходит, опыт у человека был давний.
— Мои первые хищения относятся к весне 1940 года, - заявил подсудимый Старостин на вопрос председателя суда Орлова.
Вот и судите сами, читатель. В книге он целые главы посвятил нелепому вагону мануфактуры и бредовым обвинениям в терроризме (покуситься на Сталина с помощью футбольной бутсы, ей-богу), а про магазинные махинации, про шесть десятков купленных броней и про тот давнишний привод тридцатого года промолчал, будто ничего и не было.
Двадцатого октября огласили приговор. Каждому из братьев дали десять лет, пять лет поражения в правах, всё имущество конфисковать. При этом суд отбросил самую тяжёлую политическую статью, покушение на измену Родине, как раз ту «нелепицу», которую Старостин потом так красочно живописал, а оставил хищения, взятки и антисоветскую агитацию.
Братьев раскидали по разным лагерям, и тут начинается, пожалуй, самая ироничная часть.
Спартаковец Николай Старостин в заключении тренировал «Динамо», сперва в Ухте, потом в Комсомольске-на-Амуре.
«Принадлежность к футболу была лучшей охранной грамотой», - признавался он, и это чистая правда, потому что начальники ГУЛАГа, генералы, распоряжавшиеся жизнями тысяч людей, обожали футбол «наивно, почти по-детски» (его собственные слова).
Ему разрешили жить за зоной, выписали круглосуточный пропуск и даже позволили вызвать семью. Братьям повезло куда меньше, и Пётр работал на лесоповале, где условия были чудовищными.
В 1948-м Василию Сталину, сыну вождя, человеку буйному и Берию люто ненавидевшему (за арест родственников по линии матери, Надежды Аллилуевой). понадобился тренер для его команды ВВС, и он вытащил Николая в Москву.
— Посадили-то попусту, это же ясно, - сказал Василий при встрече.
Берия в долгу не остался, и агенты схватили Старостина, едва тот вышел за ворота сталинского особняка на Гоголевском бульваре. Василий его вернул, а Берия снова забрал.
Это перетягивание каната закончилось предсказуемо, Старостина отправили в бессрочную ссылку в Казахстан (Берия оказался сильнее). В Алма-Ате Николай Петрович тренировал местное «Динамо» и ждал.
Он дождался...В 1953-м Сталина не стало, а в 1954-м Военная коллегия Верховного суда пересмотрела дело. Сняла политические статьи, а вот участие братьев в хищениях и взяточничестве признала доказанным повторно.
Вдумайтесь, читатель. Хрущёвский суд, настроенный реабилитировать, ещё раз подтвердил, что воровали и брали взятки.
Полная реабилитация состоялась только в марте 1955-го, когда свидетели один за другим отреклись от прежних слов, дружно объяснив, что показания давались «под воздействием лиц, проводивших следствие».
Все отреклись, кроме одного. Денисов Анатолий Никитич, бывший заместитель председателя «Спартака», на пересмотре повёл себя необъяснимо, подтвердил каждый эпизод и перечислил суммы с точностью бухгалтера.
Двадцать тысяч выручили за перепродажу лыжных ботинок через магазин, семь тысяч за бильярдный стол со стадиона, лично ему перепало четыре с половиной тысячи.
Суд, впрочем, счёл эти показания «неубедительными», раз все остальные отказались, значит, и Денисов, видимо, путает.
Я полагаю, что Денисов как раз ничего не путал. Просто у него, в отличие от товарищей, хватило упрямства не подстраиваться под дующий тогда ветер.
Высокое начальство протянуло руку помощи, все бывшие подельники с благодарностью за эту руку ухватились, а Анатолий Никитич стоял и повторял одно, мол, отсидел за дело.
Кто из них оказался настоящим спартаковцем по духу, решайте сами.