— Ты в банде, я же не слепая! Я вижу, кто к тебе ходит! — Галина Глебовна перегородила мне дорогу в собственный тамбур, растопырив руки, как вратарь перед пенальти. — Уголовники! Сумки таскают туда-сюда. Я всё участковому расскажу, пусть проверяет твою шарашкину контору!
Я стояла с пакетами в обеих руках. Правый оттягивал плечо особенно сильно — там лежали два пакета молока, килограмм картошки, батон и десяток яиц. Не мои. Её.
— Галина Глебовна, дайте пройти, — тихо сказала я, стараясь не повышать голос. Спина после рабочего дня и очереди в «Магните» гудела, как трансформаторная будка. — Какая банда? Вы о чём вообще?
— Не прикидывайся! — взвизгнула соседка, и её шея пошла красными пятнами. — Я всё записала. В блокнот! Во вторник — парень в черном, капюшон на глаза натянул, пакет передал, деньги взял. В четверг — другой, рыжий, с рюкзаком огромным. В субботу ты сама три коробки вынесла и в машину к какому-то лысому села. Думаешь, я старая, так ничего не понимаю? Скупка краденого это! Или фасуете что-то запрещенное!
Пакет врезался мне в пальцы. Ситуация была настолько абсурдной, что мне даже смеяться не хотелось. Только плакать от усталости.
Началось всё это безобразие два года назад, когда я переехала в этот дом. Галина Глебовна, божий одуванчик с третьего этажа, встретила меня радушно. Сначала попросила соль, потом — помочь разобраться с квитанцией за капремонт, потом пожаловалась на больные ноги.
Мне было несложно. Я работаю из дома, занимаюсь перепродажей вещей на маркетплейсах и администрирую пару магазинов. График свободный, машина под боком.
— Леночка, ты в магазин? — перехватывала она меня у лифта. — Ой, а захвати хлебушка, а? Только черного, бородинского, но смотри, чтоб мягкий был, пальцем потыкай. И молочка. И корм Барсику, только по акции, за полную цену он не ест.
Я брала список. Потом списки стали длиннее. «Леночка, там порошок стиральный тяжелый, ты же на машине, тебе всё равно». «Леночка, в аптеку сбегай, давление скачет».
Денег за продукты она отдавала исправно, до копейки пересчитывала сдачу, надев очки с толстыми линзами. Но за доставку, за время, за то, что я тащу эти сумки на третий этаж (лифт у нас ходит со второго) — разумеется, ни слова. «Спасибо» считалось достаточной валютой. Я и не возражала. Соседи же. Старики, им помогать надо. Мама так воспитала.
Проблемы начались, когда у меня пошел сезон распродаж. Я стала чаще мотаться на склад, курьеры начали приезжать за возвратами прямо домой. Специфика работы такая: мне присылают образцы одежды, я их отснимаю, иногда продаю неподошедшее через объявления.
Курьеры — обычные ребята из службы доставки. Кто в форме, кто в гражданском. Коробки, пакеты, шуршащие свертки. Для человека, который всю жизнь проработал на заводе по гудку, моя возня выглядела подозрительно.
Сначала были намеки.
— А что это тебе вчера приносили? Тяжелое?
— Вещи, Галина Глебовна. Образцы.
— Куда тебе столько тряпок? На рынке торгуешь?
— В интернете продаю.
— В интернете... — она поджимала губы. — Налоги-то платишь? Или спекулируешь?
Я отшучивалась. Объясняла про ИП, про налоги, про то, что сейчас так многие работают. Она кивала, но взгляд становился всё более колючим.
И вот сегодня прорвало.
Я стояла в тамбуре, прижатая к стене её агрессией, и чувствовала, как внутри закипает обида. Не злость даже, а именно горькая, тягучая обида. Я полчаса ходила по магазину, выискивая ей именно то масло «Вологодское», которое она любит, перебирала картошку, чтобы без глазков, стояла в очереди, потому что на кассах самообслуживания у меня карта не срабатывала.
А я, бандитка.
— Галина Глебовна, — я поставила пакеты на пол. Звук получился глухой, тяжелый. — Это курьеры. Понимаете? Курьеры. Они привозят и увозят заказы. Это моя работа.
— Работа у людей на заводе! Или в офисе! — отрезала она. — А это махинации! Я по телевизору видела, как закладки делают. Вот такие же ходят, с рюкзаками! Я уже участковому звонила, он сказал — пишите заявление, разберемся. И напишу! Не посмотрю, что ты мне улыбаешься ходишь. В глаза пыль пускаешь, добрая какая, помогает она! А сама, небось, квартиру мою присмотрела? Думаешь, бабка одинокая, так можно её со свету сжить своей бандой?
Вот это был поворот. Квартиру присмотрела.
— Вы серьезно сейчас? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.
— Серьезнее некуда! Вон, Колька из пятой квартиры тоже сказал — подозрительная она. Дома сидит, не работает, а машина дорогая. Откуда деньги? Наворовала!
Колька из пятой квартиры — это местный алкоголик, который стрелял у меня сто рублей до получки три раза в неделю. Отличный свидетель. Авторитетный.
Я посмотрела на пакет у своих ног. Из него торчал батон. Тот самый, мягкий, который я щупала, выбирая лучший. Рядом лежала пачка творога, который она просила «только сегодняшний».
В груди что-то щелкнуло. Знаете, бывает такое чувство, когда воздушный шарик лопается. Только без звука. Просто раз — и пустота. И никакой жалости.
Я наклонилась, достала из пакета чек.
— Вот, — я протянула ей бумажку. — Тут всё посчитано. С вас шестьсот сорок два рубля.
Она машинально взяла чек, продолжая буравить меня взглядом прокурора.
— Деньги сейчас вынесу, — буркнула она. — Думаешь, купила меня своим творогом? Не выйдет! Я честный человек, я молчать не буду!
Она скрылась за своей дверью. Я осталась стоять в тамбуре. Пахло жареной капустой и лотком кота. Мне хотелось бросить всё и уйти к себе, но нужно было забрать деньги. Не потому что мне жалко этих шестисот рублей, а из принципа.
Галина Глебовна вернулась через минуту, высыпала мне в ладонь мелочь и мятые купюры.
— Пересчитай! — рявкнула она. — А то скажешь потом, что обманула.
— Верю, — сухо сказала я, ссыпая деньги в карман куртки. — Заберите пакет.
Она наклонилась, кряхтя, подхватила ручки. Пакет был тяжелый, килограммов пять, не меньше. Она охнула, выпрямляясь.
— И вот еще что, — сказала я, уже открывая свою дверь. — Галина Глебовна, раз я бандитка и уголовница, то вам, наверное, не стоит принимать от меня помощь. Это же могут быть грязные деньги. Или отравленные продукты.
Она замерла, прижимая к груди пакет с молоком.
— Чего?
— Того. Больше я вам ничего покупать не буду. И в аптеку не пойду. И мусор ваш захватывать по пути не стану. Я же преступница, вдруг я там улики прячу? Сами как-нибудь. У вас же Колька есть, свидетель ваш. Вот его и просите.
— Ты... ты чего это? — она растерялась. Спесь с неё слетела мгновенно, как только до неё дошел смысл моих слов. — Да я же... Я просто бдительность проявляю! Время сейчас такое!
— Вот и проявляйте. Пишите заявление участковому. Пусть приходит, проверяет мои накладные, договоры с поставщиками. Мне скрывать нечего. А вот ходить за вас в магазин я больше не нанималась.
Я вошла в квартиру и захлопнула дверь. Повернула замок на два оборота. Набрала номер участкового. Кратко изложила ситуацию и попросила зафиксировать, что соседка разбрасывается обвинениями в краже и «банде»
Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я села на пуфик в прихожей, не разуваясь. Было противно. Как будто я в грязи испачкалась.
Через полчаса в дверь позвонили. Настойчиво так, длинно. Я посмотрела в глазок. Галина Глебовна. Стоит, мнется.
Я не открыла.
Вечером приехал муж с работы, я ему рассказала. Он только рукой махнул:
— Лен, да забей ты. У стариков деменция, скука, телевизор мозг разъел. Ну какая банда?
— Мне не в банде дело, — сказала я, нарезая салат. — Мне обидно. Я два года к ней как к родной. А она меня с грязью смешала и даже не поморщилась. И ведь искренне верит, что права!
На следующий день я столкнулась с ней у почтовых ящиков. Я шла с коробкой — отправляла очередной заказ. Галина Глебовна увидела меня, поджала губы, но тут же сделала жалобное лицо.
— Лена, здравствуй.
— Здравствуйте, — я кивнула и прошла мимо.
— Лена, постой! — окликнула она. — Я там это... погорячилась вчера. Нервы, знаешь ли. Давление.
— Бывает, — я не остановилась.
— Лена! У меня молоко скисло, представляешь? Вчерашнее! А я хотела блинчиков... Ты не пойдешь сегодня?
Я обернулась. Она стояла в своем выцветшем халате, маленькая, ссутулившаяся. В глазах — смесь надежды и той самой подозрительности. Она всё еще проверяла меня: сломаюсь или нет? Признаю вину или продолжу играть роль?
— Нет, Галина Глебовна, — спокойно ответила я. — Не пойду. Я занята. У меня банда, сами понимаете. Дела не ждут.
И вышла из подъезда.
Прошла неделя. Участковый ко мне так и не пришел. Видимо, писать заявление она передумала или просто пугала. Зато я видела, как она теперь ходит в магазин.
Смотрю в окно: бредет Галина Глебовна. Медленно, с тележкой на колесиках. Останавливается у каждой лавочки, отдыхает. Тащит эту тележку по ступенькам крыльца, переваливаясь с боку на бок.
Жалко мне её? Жалко. Сердце невольно сжимается, когда вижу, как она эту тележку тягает. Хочется выбежать, подхватить, донести. Воспитание никуда не денешь, оно сидит глубоко, как заноза. «Помоги старшим, уважай старость».
Но потом я вспоминаю её лицо, перекошенное злобой в тамбуре. Вспоминаю слова про тюрьму, про воровство, про то, как она обсуждала меня с алкашом Колькой. Как она готова была сдать меня полиции просто за то, что я живу не так, как ей понятно.
И я остаюсь дома.
Вчера встретила её в лифте. Она ехала с пустым ведром — мусор выносила.
— Здороваешься хоть? — буркнула она, глядя в пол.
— Здороваюсь. Добрый день.
— Гордая стала, — проворчала она. — А у меня спину прихватило. В аптеку бы...
Я нажала кнопку своего этажа.
— Вызовите доставку, Галина Глебовна. Сейчас из любой аптеки возят. Курьеры. Те самые, с рюкзаками. Они быстро принесут.
Она зыркнула на меня исподлобья, но промолчала.
Я вышла на своем этаже. Двери закрылись. Слышно было, как лифт поехал дальше, гудя старыми тросами.
Может быть, я жестокая. Может быть, надо было простить, списать на возраст, на маразм. Но я поняла одну вещь: помогать можно тому, кто видит в тебе человека, а не функцию доставки или объект для подозрений.
С продуктами я ей больше не помогаю. Зато у неё теперь появился новый повод для разговоров на лавочке. Теперь я не просто бандитка, а черствая, бессердечная хамка, которая бросила бедную старушку на произвол судьбы.
Но с этим званием мне жить как-то спокойнее, чем с ожиданием наряда полиции у дверей. А совесть... совесть я успокаиваю тем, что не пишу на неё заявление за клевету. Хотя могла бы. Вот такая я добрая соседка.