На многолюдном митинге, среди сотен пестрых плакатов и оглушительных лозунгов, мадемуазель Грета была неоспоримой доминантой. Рыжие локоны, выбиваясь из-под шляпки, мятежно реяли на ветру, вторя ее непокорному духу.
Впечатлительная и склонная к экзальтации, Грета вечно жаждала драматического накала; казалось, сама судьба охотно подбрасывала ей поводы для потрясений, в которые она погружалась – порой невольно, но неизменно с азартом.
Весьма неравнодушная к кричащим нарядам, Грета не изменила себе и сегодня, выбрав алое платье с асимметричным подолом. Золотое шитье в форме оливковых ветвей на ткани обещало мир и согласие, однако головной убор заявлял о обратном. Шляпа в форме треугольной пирамиды, отороченная строгой черной лентой с миниатюрным триколором, выглядела как подлинный политический манифест, приковывая взгляды и заставляя толпу гадать о скрытых смыслах образа.
Ярко-синие туфли на шпильках отбивали по асфальту уверенный марш. В их четком ритме слышался вызов: «Каждый шаг – к свободе!». Ансамбль венчала сумочка-глобус, покоившаяся на плече как символ тяги к мировому единству. «Я готова обнять планету, но лишь при условии, что она будет вести себя прилично!» – фыркал этот аксессуар, намекая на свои глобальные амбиции.
Над головой Грета гордо несла транспарант с девизом: «За права впечатлительных и истеричных!». Полотнище жило своей жизнью, гневно трепеща на ветру и выкрикивая: «Мы – голос поколения!»
В этот миг Грета чувствовала себя не просто участницей протеста, а сердцем мощного движения, призванного перекроить мир по лекалам искренности и страсти.
Наблюдая за бурлящей улицей с азартным трепетом, Грета провожала взглядом колонну воинствующих пацифистов. Те маршировали так яростно, будто готовы были выбить мир из любого встречного, а их мегафон изрыгал лозунги с частотой пулемета.
«Митинг – он как мущина, – усмехнулась про себя мадемуазель, – кто громче гаркнет, тот и прав».
Азарт борьбы захлестнул ее.
– За права впечатлительных! – выкрикнула она, вскидывая транспарант, как боевое знамя. – Вся власть – истеричным!
В этот миг коварный подол платья зацепился за выступ парапета. Грета качнулась, но вместо нелепого падения исполнила грациозное пике, приземлившись на колени с драматизмом античной актрисы. Толпа ахнула и замерла. Не моргнув и глазом, мадемуазель расправила плечи и бросила в притихшие ряды:
– Тише, господа! Я лишь демонстрирую, как низко можно пасть в общественной жизни.
Хохот взорвал тишину.
– Мадемуазель, – подал голос какой-то остряк, – сдается мне, качать бедрами у вас выходит куда убедительнее, чем качать права!
Почуяв вкус триумфа, Грета вошла в раж. Она затараторила о тяготах тонкой душевной организации в мире неотесанных хамов, и ее экспрессия росла с каждым словом:
– Вы только представьте! Порой я столь уязвима, что при виде человека, поедающего банан, едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Ради всего святого, не делайте этого с такой вопиющей откровенностью!»
Митинг снова зашелся смехом, но Грету было уже не остановить:
– И не смейте лгать, что ваше сердце не замирает в священном трепете, когда кто-то рядом слишком крепко сжимает кукурузный початок! Это же решительно невыносимо!
В этот момент реальность для нее подернулась дымкой. Грету накрыла сладострастная фантазия, терпкая и дурманящая, словно выдержанное вино. В золотых лучах воображаемого заката, среди бескрайних нив, она видела Его – свой идеальный кукурузный початок.
Он возвышался над изумрудной листвой, словно древний тотем плодородия, а его янтарные зерна сияли так вызывающе, будто обещали искушения, против которых любая «приличная» сумочка-глобус была бы бессильна. Сама форма початка – безупречно гладкая, с едва уловимым изгибом – будила в ее уме столь озорные ассоциации, что Грета невольно хихикнула, точно дебютантка на балу, впервые смущенная пылким взглядом кавалера.
– Ах, как же вы недурны, мой зеленый рыцарь! – прошептала она в забытьи, едва касаясь пальцами воображаемой теплой поверхности, словно лаская щеку возлюбленного.
Казалось, даже ветер, запутавшийся в шелестящей листве, превратился в соучастника этой двусмысленной игры, где обычный злак возводился в ранг главного героя ее сумасбродных грез. Весь мир вокруг вибрировал в унисон ее настроению, превращая митинг в декорацию для волшебного и слегка причудливого спектакля.
Из этого транса ее вырвал голос подошедшего мужчины. Он сжимал древко транспаранта «За свободу выбора», а в его глазах плясали искры неподдельного веселья. Окинув взглядом ее пламенный наряд и застывшую на губах мечтательную улыбку, он произнес с обезоруживающей иронией:
– Мадемуазель, а что, если я признаюсь, что у меня тоже есть кукуруза... и я наберусь смелости вам ее предложить?
Грета, мгновенно подхватив правила игры, одарила его своей самой лукавой улыбкой:
– Только при условии, Мистер Свобода Выбора, что вы дадите священную клятву не сжимать ее с излишним пристрастием!
Окружающие, жадно ловившие каждое слово этой перепалки, взорвались гомерическим хохотом. Воздух вокруг наэлектризовался от всеобщего восторга и легкости. Почувствовав, что толпа окончательно покорена, Грета вновь вскинула свой плакат, выкрикивая с небывалым задором:
– Вся власть – истеричным! Свободу узникам эмоций!
Не успело эхо ее призыва затихнуть над мостовой, как толпа расступилась, пропуская делегацию в серых, безупречно отглаженных костюмах. Возглавлял процессию господин с лицом столь бесстрастным, будто его высекли из гранита. В руках он сжимал плакат, гласивший: «Держите себя в руках! Разум выше рефлексов».
Это был предводитель «Общества Рациональных и Хладнокровных». Остановившись в шаге от Греты, он поправил пенсне и произнес голосом, лишенным малейших обертонов:
– Мадемуазель, ваши децибелы необоснованны, а призывы к анархии чувств биологически нецелесообразны. Истерия – это лишь избыток нерасходуемой энергии. Я настоятельно рекомендую вам выпить стакан холодной воды и заняться составлением бухгалтерских таблиц.
Грета замерла. Воздух вокруг нее заискрился от негодования.
– Бухгалтерских таблиц?! – прошептала она, и в этом шепоте было слышно приближение бури. – Вы предлагаете заковать мою душу в клетки из цифр, когда мой внутренний океан требует девятого вала?
Она поняла: пришло время для тяжелой артиллерии.
– Вы, сухарь в пенсне, никогда не поймете... – ее голос внезапно дрогнул, достигнув самой высокой и жалобной ноты. – Не поймете, какую боль причиняет мне слишком симметричный тротуар!
С этими словами Грета начала артистично сползать на руки опешившего кавалера с кукурузой. Она заламывала руки с такой экспрессией, словно прощалась с жизнью на эшафоте. Слезы, вызванные не столько горем, сколько невероятным волевым усилием и пылью от митинга, брызнули из ее глаз, оставляя на щеках драматичные дорожки.
– О, посмотрите на это бездушие! – рыдала она, указывая дрожащим пальцем на «Рационального» господина. – Он хочет превратить нас в манекены! Он запрещает нам трепетать!
Конная полиция, уже приготовившаяся к разгону, невольно придержала лошадей. Полицейские застыли в седлах, завороженные этим бесплатным спектаклем. Даже животные, казалось, сочувственно поглядывали на бьющуюся в изящной истерике Грету.
Логика господина в сером рассыпалась под натиском этой стихийной драмы. Он пытался что-то возразить, ссылаясь на параграфы и здравый смысл, но толпа уже гудела, посылая проклятия в адрес «бессердечных калькуляторов». Грета же, почувствовав, что внимание всего мира сосредоточено на ее безупречно заломленных запястьях, приоткрыла один глаз и, убедившись в полном триумфе, издала финальный, самый душераздирающий всхлип.
Господин в пенсне, ошеломленный столь концентрированным проявлением чувств, притих. Его рациональные аргументы выглядели жалкими щепками в водовороте Греты. Но мадемуазель не собиралась даровать ему легкое поражение.
– Вы видите?! – воскликнула она, внезапно восставая из объятий кавалера с энергией воскресшего феникса. – Он боится искренности! Его пугает хаос живого сердца!
В этот момент ее спутник, до сих пор лишь поддерживавший ее за талию, решил, что настало время для финального аккорда. Он выудил из внутреннего кармана сюртука нечто, завернутое в тончайшую папиросную бумагу. С видом античного жреца он развернул сверток, явив миру кукурузный початок такой идеальной формы и такого вызывающе-золотого цвета, что толпа невольно охнула.
– Для исцеления самой впечатлительной из страждущих, – провозгласил он, протягивая «злак» Грете как скипетр.
Мадемуазель замерла. Ее «истерический» припадок испарился, уступив место благоговейному трепету. Она приняла подношение, и ее пальцы нежно сомкнулись на теплой поверхности початка.
– О... – выдохнула она, и этот звук был сладостнее любой оперной арии. – Какая твердость убеждений... Какая золотая середина!
Она повернулась к господину из «Общества Рациональных», который застыл в нескольких метрах, не зная, смеяться ему или вызывать санитаров.
– Смотрите, сударь! – Грета триумфально вскинула кукурузу над головой, словно факел Прометея. – Вот ваш ответ! В этом початке больше логики, чем в ваших таблицах, потому что он не боится быть съеденным страстью!
Толпа взорвалась овациями. Грета, сияя ярче золотых зерен, обернулась к своему таинственному кавалеру. Ее алое платье победно развевалось, а сумочка-глобус довольно постукивала по бедру.
Однако господин в пенсне не собирался сдаваться. Напротив, он выпрямился, и в его взгляде блеснула холодная сталь фанатичного логика. Одним резким жестом он остановил своих соратников, уже готовых позорно сбежать.
– Минуточку, мадемуазель! – его голос прорезал шум толпы, как скальпель хирурга. – Ваша театральная постановка весьма недурна, но она базируется на ложной посылке. Вы утверждаете, что в этом початке заключена страсть? Позвольте мне разоблачить это суеверие с помощью беспристрастной науки!
Он выхватил из кармана штангенциркуль и, ничуть не смущаясь гневного взгляда Греты, в два шага сократил дистанцию.
– Смотрите! – он приставил инструмент к золотистым зернам. – Идеальная симметрия. Этот злак, который вы возвели на пьедестал хаоса, на самом деле является высшим триумфом порядка и дисциплины! Каждое зерно знает свое место в сетке координат. Кукуруза – это не гимн истерии, это замаскированный отчет министерства статистики!
Толпа ахнула. Рационалисты приободрились и начали ритмично постукивать котелками по мостовой.
– Вы пытаетесь соблазнить нас формой, забывая о формуле! – продолжал лидер «Рациональных», входя в раж. – Мадемуазель, ваша попытка приватизировать этот злак в пользу «впечатлительных» – это интеллектуальное пиратство!
Грета почувствовала, как ее триумф начинает опасно крениться. Этот сухарь посягнул на самое святое – на ее право интерпретировать реальность так, как ей заблагорассудится. Ее пальцы сильнее сжали початок.
– Как вы смеете... – начала она, и ее голос опасно задрожал, предвещая бурю. – Как вы смеете измерять штангенциркулем мои мечты?! Вы видите здесь сетку координат, а я вижу здесь застывший солнечный свет!
Она обернулась к своему кавалеру, ища поддержки, но Мистер Выбор лишь завороженно наблюдал за поединком двух фанатиков. Тогда Грета сделала то, чего никто не ожидал: она поднесла початок к лицу господина в пенсне так близко, что тот невольно скосил глаза к переносице.
– Понюхайте его! – приказала она. – Пахнет ли он вашим пыльным кабинетом? Или он пахнет свободой, которую вы так боитесь внести в свои таблицы?!
Господин в пенсне не дрогнул. Напротив, он вытащил из жилетного кармана увеличительное стекло и с видом патологоанатома уставился на золотистые зерна сквозь линзу.
– Свободой? – переспросил он с ледяной усмешкой. – Мадемуазель, то, что вы называете «запахом свободы», на самом деле является летучими органическими соединениями, сигнализирующими о стадии созревания эндосперма. Ваша экзальтация – лишь химическая реакция на избыток сахара!
Он обернулся к своим соратникам, которые тут же извлекли из портфелей складные линейки и блокноты.
– Коллеги! – провозгласил лидер Рациональных. – Мы не можем допустить, чтобы этот биологический объект стал идолом хаоса. Провести немедленную инвентаризацию зерен! Если их число четное, теория мадемуазели о «стихийном порыве» рассыплется, как плохо пропеченное суфле!
Рационалисты окружили Грету плотным кольцом, выставив вперед карандаши, точно штыки. Грета прижала початок к груди, словно святую реликвию, которую пытаются осквернить бухгалтеры и аудиторы.
– Вы хотите... пересчитать... мои грезы?! – голос ее сорвался на трагический фальцет. – Вы, люди, которые измеряют пульс во время поцелуя, чтобы проверить работу клапанов!
Ее кавалер, почувствовав, что ситуация заходит в тупик, попытался вмешаться, но господин в пенсне жестко отстранил его линейкой.
– В сторону, юноша! Здесь решается вопрос миропорядка. Либо этот злак подчиняется законам ботаники, либо мы признаем превосходство истерии над логикой, что приведет к краху банковской системы к вечеру!
Грета поняла: отступать некуда. Она взглянула на толпу, которая в замешательстве переводила взгляд с ее алого платья на серые костюмы оппонентов. В воздухе повисло тяжелое предчувствие интеллектуальной бойни.
– Хорошо! – выкрикнула Грета, взбираясь на тумбу и возвышаясь над штангенциркулями. – Считайте! Но знайте: если вы найдете в моей кукурузе хоть одну лишнюю, нелогичную, абсолютно безумную крупицу, вы признаете, что мир принадлежит Впечатлительным!
Рационалисты набросились на початок с пылом экзорцистов, извлекающих беса из одержимого. Господин в пенсне, затаив дыхание, диктовал цифры, а его помощники исступленно чертили графики прямо на асфальте. Толпа замерла: исход битвы между безупречным расчетом и святой истерией решался здесь и сейчас.
– Четыреста сорок восемь... четыреста сорок девять... – монотонно бубнил лидер «Хладнокровных», его лоб покрылся испариной. – И... четыреста пятьдесят! Четное число! Математический канон соблюден! Мадемуазель, ваша хаотическая теория разбита в пух и прах мощью элементарной арифметики!
Рационалисты вскинули линейки в победном жесте. Но Грета, чье лицо за секунду сменило пять оттенков алого – от нежно-розового до яростно-пурпурного, – вдруг издала короткий, сухой смешок, от которого у полицейских попятились кони.
– Четное? – прошипела она, медленно поднося початок к самым глазам оппонента. – Вы, жалкие рабы калькуляторов, проглядели самое главное! Вы смотрели на систему, но не заметили исключения!
Одним резким, почти хирургическим движением накрашенного ногтя она подцепила крошечное, едва заметное, деформированное зернышко, притаившееся у самого основания. Оно было чуть бледнее остальных и росло боком, словно в насмешку над остальным строем.
– Четыреста пятьдесят первое! – выкрикнуло она, и этот возглас прозвучал как выстрел стартового пистолета. – Нечетное! Лишнее! Абсолютно, восхитительно бесполезное и нелогичное зерно! Мой початок совершил акт гражданского неповиновения прямо у вас под носом!
Господин в пенсне побледнел. Его мир, выстроенный на четных числах и предсказуемых реакциях, зашатался. Он снова вскинул штангенциркуль, но рука его дрогнула.
– Это... это статистическая погрешность... – пробормотал он, теряя былую спесь. – Это ошибка природы...
– Нет, сударь! – Грета выпрямилась, сияя в лучах заката, как богиня грядущего хаоса. – Это – свобода! Это зерно-диссидент, которое отказалось вписываться в вашу таблицу! И если природа позволяет себе быть истеричной и неправильной, то кто вы такие, чтобы запрещать это мне?!
Толпа, осознав масштаб триумфа, взревела так, что в окнах мэрии задребезжали стекла. Рационалисты в ужасе начали сворачивать свои рулетки, понимая, что против «нечетной» логики Греты у них нет аргументов.
Мадемуазель же, не теряя момента, вонзила зубы в тот самый злополучный початок с такой откровенной экспрессией, что кавалер с транспарантом невольно поправил галстук.
Мадемуазель не просто ела – она совершала ритуальное жертвоприношение рассудка. С каждым хрустом золотистых зерен лицо господина в пенсне искажалось так, словно Грета пережевывала саму Великую хартию вольностей.
– Остановитесь! – вскричал он, протягивая дрожащую руку. – Это вещественное доказательство! Вы уничтожаете аномалию, не занеся ее в реестр! Это... это гастрономический экстремизм!
Грета, прожевав четыреста пятьдесят первое зерно с видом истинного гурмана, изящно облизала палец и взглянула на него с бесконечным превосходством.
– Реестры мертвы, сударь. Будущее принадлежит тем, кто готов съесть свою ошибку и попросить добавки! – Она повернулась к толпе, вскинув обглоданный, но все еще победоносный початок. – Граждане! С этого дня нечетность – наша религия! Пусть каждый, в ком живет хотя бы капля здоровой истерии, найдет свое «лишнее зерно» и предъявит его этому миру!
Толпа зашлась в экстатическом вое. Люди начали судорожно искать несовершенства в своей одежде: кто-то срывал лишнюю пуговицу, кто-то развязывал один шнурок, а одна дама в порыве чувств и вовсе сорвала с себя пояс, провозгласив его «клеткой для вольных вздохов».
Почуяв, что рациональный строй пал окончательно, кавалер Греты решительно шагнул к лидеру «Хладнокровных».
– Сдавайтесь, сударь, – произнес он с ироничным поклоном. – Против женщины, которая нашла смысл жизни в нечетном злаке, бессильна даже геометрия. Признайте: ваше пенсне запотело от зависти к ее безумию.
Господин в сером бессильно опустил штангенциркуль. Его соратники, поддавшись общему настроению, уже вовсю примеряли на свои котелки яркие ленты, нарезанные из магазинных пакетов.
Грета же, чувствуя, что митинг превращается в грандиозный карнавал нелогичности, подхватила своего спутника под руку. Ее алое платье, помятое в пылу борьбы, теперь казалось ей мантией королевы хаоса.
– Пойдемте отсюда, – прошептала она кавалеру на ухо, прижимая к себе остатки кукурузного трофея. – Пока они не начали считать количество моих ресниц. Я чувствую, что моя следующая фантазия потребует более приватной обстановки и, возможно, бутылки самого нелогичного шампанского в этом городе.
Грета шла по остывающему асфальту, победно постукивая каблуками, и лишь когда гул митинга остался за спиной, она позволила себе заговорщически придвинуться к спутнику. Весь пафос «богини хаоса» мгновенно сменился на житейское ехидство.
– Вы видели их лица? – фыркнула она, поправляя шляпку. – Какие же они все-таки напыщенные дураки! Этот господин в пенсне так тряс своим штангенциркулем, будто измерял пульс у самой Вселенной, а на деле не смыслит в початках ровным счетом ничего.
Она бросила лукавый взгляд на остатки своего «золотого трофея» и добавила с оттенком светской скуки:
– Эти несчастные сухари свято верили, что если количество рядов у початка четное, то и общая сумма зерен обязана быть четной, совершенно забыв, что природа плевать хотела на их школьную арифметику. Тут шансы были пятьдесят на пятьдесят. Об этом бесполезном, как я думала, факте мне рассказал один биолог на самом скучном свидании в моей жизни.
Спутник, завороженный этим неожиданным заявлением, не удержался от каверзного вопроса:
– Но позвольте, мадемуазель, а если бы удача изменила вам? Если бы после всех пересчетов число зерен действительно оказалось четным, вы бы признали свое поражение перед лицом науки?
Грета лишь насмешливо вскинула бровь, поправляя сумочку-глобус:
– Поражение? Дорогой мой, в таком случае я бы во весь голос заявила, что этот несчастный початок настолько подавлен диктатурой их здравого смысла, что даже его клетки побоялись расти в свободном, нечетном порядке! Я бы обвинила этих сухарей в энергетическом насилии над овощем и заставила бы всю толпу рыдать над его «утраченной индивидуальностью».
Она лукаво подмигнула ему и добавила:
– В политике, как и в любви, важно не то, сколько зерен в початке, а то, чья истерика выглядит убедительнее.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.