— Ты опоздал на сорок минут, — произнесла Елена, не оборачиваясь от плиты. Стейки на чугунной сковороде доходили до нужной кондиции, источая густой, тяжелый аромат жареного мяса и розмарина. — Надеюсь, ты задержался, потому что выбирал самое дорогое шампанское в «Азбуке вкуса»? Мы ведь договаривались отметить твою победу именно им.
В прихожей послышался глухой стук, словно на пол уронили мешок с цементом, а затем шарканье подошв по ламинату. Елена выключила газ, аккуратно вытерла руки бумажным полотенцем и медленно повернулась к дверному проему. Она была готова увидеть сияющего, пусть и уставшего победителя. Она лично выбирала ему этот галстук утром, завязывала идеальный виндзорский узел и вкладывала в карман пиджака шпаргалку с тезисами для разговора.
В кухню боком протиснулся Вадим. Никакого шампанского в его руках не было. Вместо благородного напитка он сжимал потертую ручку раздувшегося от бумаг портфеля, а под другой мышкой, опасно балансируя, удерживал две пухлые пластиковые папки-регистратора ядовито-зеленого цвета. Его пиджак, который утром сидел безупречно, сейчас висел мешком, плечи опущены так низко, что казалось, они вот-вот соприкоснутся с грудной клеткой.
— Привет, Лен, — выдохнул он, стараясь не смотреть ей в глаза. Взгляд его бегал по кухне, цепляясь за сахарницу, за хлебницу, за узор на шторах — за что угодно, лишь бы не встречаться с её прямым, оценивающим взором. — Там пробки жуткие на Садовом, все стоит намертво. Я думал, вообще не доеду.
Он прошел к столу и с грохотом опустил на него свою ношу. Папки разъехались, одна из них раскрылась, обнажив плотные ряды таблиц и графиков. Елена молча наблюдала за этим дефиле поражения. Она заметила, как дрожат у мужа пальцы, когда он пытался расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки.
— Шампанское, я так понимаю, в портфеле не поместилось? — её голос звучал ровно, но в этой ровности уже проступал металлический скрежет. — Или ты решил, что лучшая награда за успешные переговоры — это макулатура?
Вадим дернул плечом, изображая небрежность, которая выглядела жалко на фоне его общего, побитого вида.
— Да не успел я в магазин, Лен. Устал, как собака. Голова раскалывается, давай потом, а? — он потянулся к графину с водой, налил стакан и выпил залпом, пролив несколько капель на подбородок. — День был просто сумасшедший. Петровский носился как ошпаренный, все на нервах, конец квартала же.
Елена подошла к столу. Она не села. Она встала прямо над папками, словно следователь над уликами. Длинным ухоженным ногтем она подцепила обложку одной из папок. На ней черным маркером было выведено: «Отдел логистики. Сводный отчет за 3 квартал».
— Вадим, — тихо позвала она. — Ты работаешь ведущим аналитиком в отделе продаж. Почему на нашем обеденном столе, рядом с приборами для праздничного ужина, лежит отчет отдела логистики?
Муж замер со стаканом в руке. Его кадык нервно дернулся.
— Ну... там ситуация сложная. У ребят аврал, два менеджера на больничном, они физически не успевают свести данные до понедельника. Петровский попросил помочь. Сказал, что только я умею так быстро работать с экселем, что я их последняя надежда. Не мог же я отказать, когда фирма горит?
Елена смотрела на него, и в её глазах медленно, как лед на реке, крошилось уважение. Три дня. Три чертовых вечера она тратила на то, чтобы выбить из него этот рабский менталитет. Она рисовала ему схемы, объясняла психологию переговоров, учила говорить твердое «нет». Она вложила в этот проект под названием «Карьера мужа» столько сил, сколько не вкладывала в своих самых сложных клиентов. И вот результат.
— Петровский попросил, — повторила она, пробуя фразу на вкус, словно прокисшее молоко. — А о чем просил ты, Вадим?
— Лен, давай не начинай, а? — в голосе мужа прорезались плаксивые нотки. Он плюхнулся на стул, сгорбившись еще сильнее. — Я только вошел. Дай мне поесть спокойно. Я с обеда маковой росинки во рту не держал, разгребал их косяки.
— Ты не ответил, — Елена взяла одну из папок и брезгливо, двумя пальцами, переложила её на подоконник, освобождая место. — Ты зашел в кабинет к начальнику в 16:00, как мы планировали? Ты сел в кресло, не спрашивая разрешения? Ты начал разговор с фразы: «Владимир Сергеевич, нам нужно обсудить пересмотр моей мотивации в связи с расширением функционала»? Я ведь тебе её на стикере написала и на монитор приклеила, чтобы ты не забыл.
Вадим потер лицо ладонями, размазывая по коже серую усталость офисного планктона.
— Я зашел, — буркнул он в ладони. — Но там... там момент был неподходящий. Он орал на секретаршу из-за кофе, потом ему из головного офиса звонили. Я стоял ждал, пока он закончит.
— Ты стоял и ждал, — кивнула Елена, словно фиксируя диагноз. — Пока он орал. А потом?
— А потом он повернулся ко мне и спросил: «Чего тебе, Соловьев? Если не по делу, то вали, у меня цейтнот». И я... ну я подумал, что сейчас лезть с деньгами — это самоубийство. Он бы меня просто послал. Я решил проявить лояльность. Спросил, чем помочь.
Елена закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Она представила эту картину: её муж, взрослый 35-летний мужчина, специалист с высшим образованием, стоит в дверях, мнет в руках папку и, вместо того чтобы требовать свое, предлагает себя в качестве бесплатной рабочей силы.
— Ты решил проявить лояльность, — медленно проговорила она, открывая глаза. Взгляд её стал холодным и острым, как скальпель. — Ты предложил помочь. И он, конечно же, обрадовался. Сказал: «Какой ты молодец, Вадим, вот тебе работа логистов, сделай её за выходные бесплатно, а я пока выпишу себе премию за экономию фонда заработной платы». Так это было?
— Не утрируй! — огрызнулся Вадим, но глаза его по-прежнему бегали. — Он сказал, что ценит мою вовлеченность. Что мы одна команда. И что этот отчет очень важен для общего результата.
— Для его результата, Вадим. Для его годового бонуса. А твой результат сейчас лежит на столе и пахнет пылью, а не деньгами.
Елена подошла к плите, взяла сковороду и, не раскладывая мясо по тарелкам, с грохотом поставила её на деревянную подставку прямо перед мужем. Жир брызнул на чистую скатерть, оставив уродливые пятна.
— Ешь, — сказала она. — Тебе понадобятся силы. Ведь тебе предстоит работать все выходные за «спасибо» от человека, который даже не помнит, как зовут нашу кошку, но прекрасно знает, на чьей шее можно выехать в рай.
Вадим посмотрел на мясо. Аппетит, который мучил его в лифте, внезапно исчез. Кусок стейка выглядел не как ужин, а как упрек.
— Я не мог поступить иначе, Лен, — тихо, почти шепотом сказал он. — Ты не понимаешь корпоративную этику. Нельзя просто так требовать, когда у компании трудности.
— У компании всегда трудности, когда нужно платить тебе, Вадим, — жестко отрезала Елена, садясь напротив и складывая руки на груди. — И всегда процветание, когда нужно тебя использовать. Но знаешь, что самое страшное? Ты даже не попытался открыть рот. Ты принес эту работу домой не потому, что ты лояльный сотрудник. А потому, что ты трус, который боится собственного голоса громче шепота.
Вадим потянулся вилкой к дымящемуся куску мяса, надеясь, что первый глоток еды заткнет ту черную дыру, которая разрасталась у него в желудке. Но зубцы вилки лишь звякнули о пустую тарелку. Елена мягким, но непреклонным движением отодвинула сковороду на другой конец стола, подальше от его жадных рук.
— Не торопись, — произнесла она, садясь напротив и складывая руки в замок перед собой. В этом жесте было что-то от строгого учителя, поймавшего ученика на списывании. — У нас не банкет, Вадим. У нас разбор полетов. Сначала отчет, потом калории.
Вадим сглотнул слюну, глядя на недосягаемый стейк. Запах розмарина теперь казался ему приторным и тошнотворным.
— Лен, ну я же все сказал, — заныл он, расслабляя узел галстука, который вдруг стал душить его, как удавка. — Не было разговора. Не сложилось. Звезды не сошлись.
— Звезды здесь ни при чем. Давай восстановим хронологию, — Елена говорила тихо, размеренно, словно вела протокол допроса. — Мы три вечера подряд репетировали этот момент. Я играла роль твоего Петровского. Я кричала, я стучала кулаком по столу, я специально тебя провоцировала. Мы прописали скрипт. Ты помнишь скрипт, Вадим?
— Помню, — буркнул он, отводя взгляд к темному окну, где в отражении видел свое жалкое, сутулое подобие.
— Отлично. Пункт первый: войти без стука, если дверь приоткрыта. Пункт второй: сесть, не дожидаясь приглашения, чтобы занять равную позицию. Пункт третий: зрительный контакт. Ты выполнил хотя бы пункт первый?
Вадим молчал. Он ковырял ногтем скатерть, пытаясь отскрести несуществующее пятнышко.
— Вадим? — настойчиво повторила она.
— Дверь была открыта, — выдавил он наконец. — Но там была секретарша, Ира. Она плакала. Он орал на неё так, что стекла дрожали. Что-то про потерянный контракт. Он был багровый, Лен. У него вена на виске пульсировала, как живая.
— И ты испугался, — констатировала Елена. Это был не вопрос.
— Я не испугался! — вскинулся он, но голос предательски дрогнул. — Я проявил тактичность! Ты хотела, чтобы я влез под горячую руку? Чтобы он меня уволил к чертовой матери вместе с этой Ирой? Я просто оценил обстановку. Стратегически.
Елена горько усмехнулась. Она встала и подошла к холодильнику, где на магните висел листок бумаги — тот самый план разговора, расписанный по пунктам. Она сорвала его и положила перед мужем.
— Стратегия, говоришь? Здесь, в пункте четыре, написано: «Возражение: сейчас не время». И твой ответ: «Владимир Сергеевич, для эффективности бизнеса время — это деньги. Моя эффективность напрямую зависит от моей мотивации». Мы учили это наизусть. Ты стоял перед зеркалом в ванной и повторял это, пока чистил зубы. Куда делись эти слова, Вадим? Проглотил вместе со страхом?
— Да ты не понимаешь! — Вадим вскочил, стул с визгом отъехал назад. — Это в теории все гладко! На бумажке! А там живой человек, бешеный, непредсказуемый! У него мигрень, у него давление скачет! Я не мог просто так взять и начать качать права, когда человеку плохо!
— Ему не плохо, Вадим. Ему удобно, — Елена осталась сидеть, глядя на мужа снизу вверх, но при этом возвышаясь над ним морально. — Ему удобно орать на Иру, потому что она терпит. Ему удобно не платить тебе, потому что ты молчишь. Ты жалеешь его? Серьезно? Человека, который ездит на новом «Порше», пока ты считаешь копейки до зарплаты и чинишь свой десятилетний «Форд»?
Вадим забегал по кухне. Его лицо пошло красными пятнами. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого обложили флажками. Но самое страшное было то, что он знал: она права. Каждое её слово попадало в цель, сдирая кожу с его самолюбия.
— Я хотел как лучше! — выкрикнул он, останавливаясь у раковины. — Я хотел сохранить нормальные отношения! Если я сейчас выручу его с этим отчетом, он будет мне должен! Это инвестиция в будущее!
— Это инвестиция в твое рабство, — Елена покачала головой, глядя на него с смесью жалости и брезгливости. — Ты думаешь, он оценит? Он решит, что нашел идиота, на которого можно свалить всю грязную работу. Ты вернулся домой не с победой, Вадим. Ты вернулся с ярмом на шее, которое сам же и надел, да еще и бантиком завязал.
Она взяла вилку, повертела её в руках, разглядывая блики на металле.
— Знаешь, что самое обидное? Я ведь верила. Когда мы репетировали, я видела в тебе мужчину. Ты расправлял плечи, у тебя менялся голос. Я думала: «Наконец-то. Он созрел». А оказалось, это была просто актерская игра. Ты играл роль сильного человека, чтобы я отстала. А когда вышел на сцену перед реальным зрителем — забыл текст и убежал за кулисы, прихватив реквизит.
Вадим тяжело дышал, опираясь руками о столешницу. Ему хотелось ударить кулаком в стену, разбить что-нибудь, заорать, чтобы заглушить этот спокойный, режущий голос. Но вместо этого он снова ссутулился, словно из него выпустили воздух.
— Ты слишком многого от меня хочешь, Лен, — просипел он. — Я не боец. Я аналитик. Я умею работать с цифрами, а не с психопатами.
— Нет, Вадим, — Елена встала и медленно подошла к зеленым папкам, лежащим на подоконнике. — Ты не аналитик. Аналитик бы просчитал риски и выгоду. Ты — ресурс. Удобный, безотказный, бесплатный ресурс. И мне больно смотреть, как ты с радостью позволяешь себя исчерпывать.
Она взяла верхнюю папку и бросила её на стол перед ним. Глухой хлопок удара пластика о дерево прозвучал как выстрел.
— Садись. Ешь свое остывшее мясо. И приступай к работе. Ты ведь не хочешь расстроить Владимира Сергеевича? Вдруг у него снова разболится голова от того, что его раб не выполнил норму выработки.
Елена развернулась и вышла из кухни, оставив его наедине с запахом холодного жира и двумя зелеными папками, которые смотрели на него, как глаза чудовища, ждущего жертвоприношения. Вадим смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри него что-то окончательно надломилось. Это был не просто неудачный разговор. Это был крах всего образа, который он так старательно лепил перед ней все эти годы.
Вадим отодвинул тарелку с недоеденным, уже остывшим куском мяса. Жир на краях стейка застыл белесой коркой, напоминая парафин, и вид еды вызывал у него тошноту. Он потянулся к портфелю, достал ноутбук и с привычным щелчком открыл крышку. Экран вспыхнул холодным голубоватым светом, озаряя его лицо, на котором застыло выражение мученической покорности.
Он знал, что сейчас произойдет. Он чувствовал спиной взгляд Елены — тяжелый, прожигающий, немигающий. Но спасение было там, внутри светящегося прямоугольника, в стройных рядах цифр и формул. Эксель был понятен. Эксель не требовал смелости, не задавал неудобных вопросов и не смотрел на тебя с презрением. Эксель просто подчинялся, если ты знал правильный алгоритм.
— Мне нужно сосредоточиться, Лен, — пробормотал он, не оборачиваясь. Пальцы зависли над клавиатурой. — Тут данные в разных форматах, логисты все напутали. Если я не сведу это к утру, Петровский меня живьем съест.
— Он тебя не съест, Вадим. Он тебя уже переварил, — голос Елены прозвучал совсем близко. Она подошла неслышно и теперь стояла у него за плечом.
Вадим вздрогнул, когда крышка ноутбука с сухим, пластиковым щелчком захлопнулась прямо перед его носом, едва не прищемив пальцы. Экран погас, и вместо таблицы с расходами отдела логистики он увидел в черном глянце свое перекошенное от страха и неожиданности лицо.
— Ты что творишь?! — взвизгнул он, отдергивая руки, словно обжегся. — Я не сохранил изменения! Там формулы слететь могут!
Елена стояла над ним, уперевшись ладонью в крышку ноутбука, не давая открыть его снова. Её лицо было пугающе спокойным, но в уголках губ залегла жесткая складка, которой он раньше не замечал.
— К черту твои формулы, Вадим, — произнесла она голосом, лишенным всяких эмоций. — К черту этот отчет, к черту логистику и к черту твоего Петровского. Ты сейчас здесь, со мной. В квартире, за которую мы платим ипотеку, которую ты боишься обсуждать.
— Отдай компьютер! — Вадим попытался поддеть крышку пальцем, но Елена нажала сильнее. — Ты не понимаешь! Если я не сдам это к утру, он найдет повод лишить меня и оклада. У него связи, он мне характеристику испортит так, что меня даже курьером не возьмут!
— Ты слышишь себя? — она наклонилась ниже, заглядывая ему прямо в зрачки. — Ты взрослый мужик, профессионал с десятилетним стажем. А скулишь, как побитая дворняга, которую хозяин грозится выгнать на мороз. Характеристику испортит? Да ты сам себе её портишь каждый день, когда соглашаешься быть половой тряпкой.
Вадим вскочил со стула, опрокинув его. Грохот падения мебели в тесной кухне прозвучал как взрыв гранаты. Он задыхался от возмущения, смешанного с паникой.
— Не смей так со мной разговаривать! Я пашу как проклятый! Я делаю это ради нас! Чтобы у нас была стабильность! Я приношу деньги в дом!
— Ты приносишь в дом страх! — Елена повысила голос, перекрывая его жалкие оправдания. — Ты приносишь чужую работу, чужие проблемы и чужое пренебрежение. Где деньги, Вадим? Где та премия, которую ты заработал, вытащив квартальный план? Она в кармане у Петровского! А ты принес домой только грязные папки и свою трусость.
— Я просто пытался сгладить углы! — заорал он, брызгая слюной. — Я улыбнулся, сказал, что все сделаю, чтобы он успокоился! Это дипломатия!
Елена смотрела на него, и в её взгляде больше не было ни любви, ни даже жалости. Только холодное, пронзительное презрение. Она сделала шаг вперед, заставляя его отступить к холодильнику.
— Дипломатия? Нет, дорогой мой. Это не дипломатия.
— А что же, тогда?
— Начальник снова лишил тебя премии и заставил работать в выходные, а ты просто улыбался и кивал! Ты не хотел конфликта?! Я писала тебе текст разговора, я репетировала с тобой три дня! Ты — тряпка, об которую вытирают ноги все, кому не лень! Я устала жить с жертвой! — прокричала жена мужу в лицо, выплескивая накопившуюся горечь.
Вадим замер, прижатый к холодной эмали холодильника. Эти слова ударили его больнее, чем пощечина. Он открыл рот, чтобы возразить, но не нашел воздуха.
— Я не жертва... — просипел он наконец, но прозвучало это жалко.
— Жертва, — безжалостно припечатала Елена. — Ты наслаждаешься этим. Тебе нравится быть мучеником. Приходить домой с серым лицом, жаловаться на тирана-босса, пить таблетки от давления и ждать, что я буду тебя жалеть, гладить по голове и говорить, какой ты бедный и несчастный. Это твоя зона комфорта, Вадим. Тебе там тепло и уютно.
— Замолчи! — он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Ты не знаешь, каково это — отвечать за семью! Рынок труда сейчас мертвый! Я держусь за это место зубами!
— Ты держишься не за место. Ты держишься за свою безответственность, — Елена отвернулась и подошла к окну. — Тебе проще бесплатно пахать все выходные, чем один раз рискнуть и сказать «нет». Проще позволить себя унижать, чем взять ответственность за свою самооценку. Ты превратил нашу жизнь в зал ожидания. Мы ждем, когда у начальника будет настроение. Ждем, когда он соизволит кинуть тебе кость. А я не собака, Вадим. Я не хочу ждать костей.
В кухне повисла тяжелая пауза. Слышно было только гудение холодильника и сбивчивое дыхание Вадима. Он смотрел на спину жены, на её напряженные плечи, и понимал, что привычные схемы больше не работают. Жалость кончилась.
— Лен, ну не начинай, — он попытался сбавить тон, зайти с привычной стороны примирения. — Ну давай я сейчас быстро доделаю, а завтра с утра поедем в парк? Купим тебе то платье, которое ты хотела? Я с кредитки сниму.
Елена резко развернулась. Её лицо исказила гримаса отвращения.
— Ты меня сейчас купить пытаешься? В кредит? — она рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Ты даже подкупить меня не можешь своими деньгами, потому что у тебя их нет. Ты хочешь купить мое молчание деньгами банка, которые потом будешь отдавать полгода, экономя на еде. Ты жалок, Вадим.
— Да пошла ты! — не выдержал он. Обида захлестнула его, перекрывая здравый смысл. — Я для неё стараюсь, кручусь, терплю унижения, а она нос воротит! Не нравится — найди себе олигарха! А я — обычный человек!
— Обычный человек имеет гордость, — тихо сказала Елена. — А у тебя вместо позвоночника — офисная скрепка. Гнется во все стороны, куда начальник пальцем ткнет.
Она подошла к столу, взяла его ноутбук и с силой пихнула его в руки мужу.
— Работай. Делай свой отчет. Спасай задницу Петровского. Но не смей говорить, что делаешь это ради нас. Ты делаешь это, потому что боишься его больше, чем потерять меня.
Вадим прижал ноутбук к груди, как щит. Он чувствовал себя голым, раздавленным, уничтоженным. Но вместо того, чтобы швырнуть компьютер в стену, он лишь крепче вцепился в него.
— Я доделаю, — упрямо буркнул он, глядя в пол. — Потому что я ответственный сотрудник. А ты просто истеричка, которая не понимает реальной жизни.
— Вот теперь я тебя поняла окончательно, — сказала Елена. В её голосе прозвучала финальная нота, после которой оркестр замолкает и гаснет свет. — Ты сделал свой выбор. Ты выбрал быть удобным стулом. А я на мебели замужем быть не собираюсь.
В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и судорожным стуком клавиш. Вадим печатал. Он вбивал цифры в бесконечные столбцы, словно строил кирпичную стену между собой и реальностью. Он слышал, как Елена вышла из комнаты, но не обернулся. Его спина окаменела, плечи были напряжены до боли, но он заставил себя смотреть только в светящийся монитор. «Она успокоится, — думал он, лихорадочно копируя формулу из одной ячейки в другую. — Это просто эмоции. Женская истерика. Ей нужно выпустить пар, а утром мы поговорим. Я куплю цветы. Я возьму кредит на то проклятое платье. Все наладится».
Из спальни донесся звук, который заставил его пальцы замереть над клавиатурой. Это был резкий, хищный звук молнии на дорожной сумке. «Вжик». Пауза. Стук дверцы шкафа. Шорох одежды. Снова «вжик».
Вадим почувствовал, как холодный пот потек по спине под рубашкой. Он хотел встать, пойти туда, остановить это безумие, но страх перед выяснением отношений пригвоздил его к стулу. Ему казалось, что если он не будет двигаться и продолжит работать, то происходящее в спальне исчезнет, как дурной сон. Он убеждал себя, что она просто перекладывает вещи. Или убирает зимнюю одежду. Что угодно, только не то, о чем кричало его подсознание.
Минуты тянулись вязко, как густой сироп. Наконец шаги раздались совсем близко. Не мягкая поступь домашних тапочек, а уверенный стук каблуков по ламинату. Вадим сжался, втягивая голову в плечи.
— Я ухожу, Вадим, — голос Елены звучал пугающе обыденно, без слез и надрыва. Так говорят, когда сообщают, что хлеб закончился.
Он медленно повернулся. Елена стояла в дверном проеме кухни. На ней был плащ, перекинутый через руку, а рядом стоял небольшой чемодан на колесиках — тот самый, с которым они летали в Турцию три года назад, когда все еще казалось возможным. Её лицо было бледным, но совершенно спокойным, словно маска, за которой больше не осталось боли, только усталость.
— Лен, ты чего? Ночь на дворе, — пробормотал он, выдавливая из себя кривую усмешку. — Куда ты пойдешь? К маме? Перестань, это смешно. Ну поругались, с кем не бывает. Давай ложиться спать.
— Я вызвала такси, оно будет через пять минут, — она посмотрела на часы, игнорируя его вопрос. — Вещи я забрала только самые необходимые. За остальным приеду на неделе, когда тебя не будет дома. Ключи оставлю на тумбочке.
Вадим вскочил, опрокинув стул во второй раз за вечер. Но теперь в этом грохоте не было ярости, только паника. Он подбежал к ней, но остановился в шаге, наткнувшись на невидимую стену её отчуждения.
— Ты не можешь вот так уйти! Из-за чего? Из-за Петровского? Из-за дурацкого экселя? Лен, мы семь лет вместе! Ты рушишь семью из-за рабочего момента!
— Я рушу не семью, Вадим. Я покидаю место преступления, — она посмотрела ему прямо в глаза, и он увидел там пустоту. — Преступления против твоего достоинства, в котором ты сам же и соучастник. Я больше не могу смотреть, как ты каждый день убиваешь в себе мужчину ради призрачного одобрения человека, которому на тебя плевать. Я не хочу стать вдовой при живом муже, Вадим. А ты уже мертв внутри. Там только страх и цифры.
— Я изменюсь! — выкрикнул он, хватая её за рукав плаща. — Я завтра же пойду к нему! Я швырну ему этот отчет в лицо! Я уволюсь, слышишь?
Елена мягко, но настойчиво высвободила руку.
— Не пойдешь, — покачала она головой с грустной улыбкой. — И не уволишься. Ты доделаешь этот отчет. Потом будешь трястись, что сделал его плохо. Потом он снова наорет на тебя, а ты промолчишь и будешь радоваться, что тебя не выгнали. Это твой выбор. Ты выбрал безопасность клетки. А я хочу дышать.
У подъезда пискнул домофон — приехало такси. Елена взялась за ручку чемодана.
— Прощай, Вадим. Поешь. Мясо совсем засохло.
Она развернулась и пошла к входной двери. Колесики чемодана глухо рокотали по полу: ту-дум, ту-дум, ту-дум. Этот звук удалялся, как удаляется поезд, на который ты опоздал.
— Лен! — крикнул он ей в спину, стоя посреди кухни в одном носке — второй сполз, когда он вскакивал. — Ты совершаешь ошибку! Ты пожалеешь! Кому ты нужна в тридцать два года?
Хлопнула входная дверь. Щелкнул замок. И наступила тишина. Такая плотная и ватная, что Вадиму показалось, будто он оглох.
Он стоял посреди коридора еще минуту, глядя на запертую дверь. «Вернется, — прошептал он, но голос его дрогнул. — Побесится и вернется. Куда она денется».
Он поплелся обратно на кухню. Ноги были ватными. Он сел за стол, посмотрел на остывший стейк, который теперь выглядел как кусок серой резины, и сдвинул его на край стола. Перед ним снова светился экран ноутбука. Синяя таблица, полная красных цифр, ждала его.
В правом нижнем углу экрана мигнуло уведомление мессенджера. Сообщение от Петровского: «Соловьев, ты там не спишь? К 8 утра мне нужна сводная по регионам. И смотри, без косяков, как в прошлый раз. Надеюсь на твою сознательность».
Вадим смотрел на эти строчки. В груди поднялась горячая волна — смесь обиды, гнева и отчаяния. Ему хотелось схватить ноутбук и разбить его об пол, растоптать ногами, выкинуть в окно. Ему хотелось позвонить Петровскому и высказать все, что накопилось за эти годы. Сказать, что от него ушла жена, что он разрушил его жизнь.
Рука его дрожала, когда он потянулся к клавиатуре. Пальцы зависли над клавишами. Взгляд метнулся к пустой прихожей, где еще витал легкий аромат её духов.
Затем он глубоко вздохнул, проглотил комок в горле и начал печатать:
«Владимир Сергеевич, все будет готово. Я как раз заканчиваю сводить регионы. Не беспокойтесь».
Он нажал «Отправить». Потом открыл файл, нашел ячейку B14, которая горела ошибкой, и принялся исправлять формулу. Эксель был понятен. Эксель не уходил, не хлопал дверью и не требовал быть смелым. Эксель просто принимал данные.
В пустой квартире, где больше не пахло розмарином и уютом, слышался только быстрый, ритмичный стук клавиш. Вадим работал. Завтра был тяжелый день, и он не мог подвести начальника…