Его считали мягким и незначительным человеком. В одной из характеристик, собранных перед назначением наркомом, прямо написали: «слабый администратор, человек с весьма средней политической подготовкой». В другой добавили, что «мягкий по натуре, на пост председателя не годится». Трудно было вообразить, что именно этот тихий, уживчивый партиец из провинциального Северо-Кавказского крайисполкома осмелится сказать вслух то, о чём молчали люди куда более сильные и влиятельные.
А между тем, читатель, этот «мягкий» и «слабый» человек к своим сорока годам уже успел повидать немало. Владимир Николаевич Толмачёв, сын костромского учителя, ещё гимназистом в 1904-м вступил в РСДРП, а через два года отправился в ссылку на пять лет в глухой Яренский уезд Вологодской губернии.
Там, в ссылке, он познакомился с людьми, чья судьба завершилась так же трагично, как и его собственная, с будущими секретарями ЦК Серебряковым и Смирновым (судьба свела их у чугунной печки, а разлучила у тюремной стены).
Потом был турецкий фронт и революция, а в восемнадцатом году он оказался в Новороссийске, где по приказу Ленина участвовал в затоплении Черноморского флота, чтобы не достался немцам. После Гражданской надолго осел на Кубани и Северном Кавказе.
Характеристики, впрочем, писались не одинаковые. Историк С. В. Биленко, много лет собиравший по крупицам биографию Толмачёва, обнаружил в его личном деле оценки настолько противоречивые, что впору было решить, будто речь идёт о двух разных людях.
Секретарь Кубано-Черноморского обкома Аболин отметил совсем другое:
«Старый, марксистский, выдержанный революционный работник. Прямолинейный и честный в своих взаимоотношениях с товарищами».
А председатель губисполкома и вовсе написал, что Толмачёв «является фактическим руководителем советской работы» и «умеет подбирать вокруг себя работников, создавать товарищескую атмосферу».
Вот и пойми, кто перед нами: тихоня или настоящий руководитель? Как показали дальнейшие события, система вполне устроилась бы с тихоней, а вот с «прямолинейным и честным» у неё вышли проблемы.
В январе 1928 года Толмачёва назначили народным комиссаром внутренних дел РСФСР. Звучит громко, если не знать одной существенной подробности. НКВД РСФСР по штату насчитывал ровно 349 человек (вместе с наркомом, его заместителем и хозяйственными службами).
Триста сорок девять душ на всю Россию. Занимались они милицией и уголовным розыском, коммунальным хозяйством, да ещё местами заключения. Параллельно существовало совсем другое ведомство, ОГПУ, всесоюзная политическая полиция с лагерями, карательными тройками и прямым выходом на Сталина.
На Соловках и в лагерях под Усть-Сысольском ОГПУ уже держало около ста тысяч заключённых, и ни перед каким наркомом внутренних дел не отчитывалось.
Толмачёв это положение оценил быстро. На первом же совещании руководящего состава он сказал прямо:
«Прежде всего нужно постараться создать авторитет НКВД, который, по правде говоря, в глазах мест не имел веса».
И добавил с горечью, что места «относились к нему безразлично, не враждебно, а безразлично, это ещё хуже».
Он взялся за дело основательно и даже по-домашнему, лично обходил здание наркомата и писал приказы, от которых чиновники, привыкшие к канцелярскому дремоту, приходили в ужас.
«Всё здание от подвала до кабинета Наркома находится в крайне запущенном состоянии, - диктовал он приказ № 170. - Грязь и пыль, беспорядок и неряшливость представляют собой привычное и прочно установившееся явление».
Кухню и столовую он назвал «возмутительными и совершенно недопустимыми». И ведь навёл порядок (что, между прочим, характеризует его куда лучше, чем все «характеристики» из личного дела).
Но настоящие неприятности начались в 1930-м, когда на наркома обрушилась коллективизация.
Я не оговорился, именно на наркома. ОГПУ проводило раскулачивание, эшелоны с раскулаченными семьями шли на Север, в Сибирь, на Урал, а обустраивать этих людей на месте должен был НКВД и местные хозяйственные органы.
В апреле 1930-го Толмачёв выехал в Северный край, куда к тому времени доставили около сорока пяти тысяч «кулацких» семей, сто пятьдесят восемь тысяч человек по официальным подсчётам. Из них трудоспособных было тридцать шесть тысяч, остальные, женщины, старики и дети, работать на лесоповале не могли.
— Товарищ нарком, размещать людей негде, - доложили ему местные работники, стараясь не смотреть в глаза. - Жилья нет. Хозорганы обязались построить, да ничего не предприняли.
Толмачёв вернулся в Москву и написал заместителю предсовнаркома Лебедю письмо, которое начиналось словами:
«Считаю совершенно неотложным делом сообщить тебе о тех первоначальных наблюдениях, которые я собрал...»
Наблюдения были страшные. ОГПУ провело депортацию, бодро отчиталось перед Москвой и умыло руки, а людей высадили в буквальном смысле на голое место в тайгу и тундру под открытое небо.
Нарком предлагал немедленно принять закон о правовом положении спецпереселенцев, потому что до сих пор эти люди не имели никакого юридического статуса (а по минимальным подсчётам историков, в спецпосёлках в 1930—1931 годах не пережили первых лет не менее двухсот тысяч человек).
Вот и подумайте, какой это наделало эффект в Кремле. Нарком, вместо того чтобы помалкивать и исполнять, писал начальству о катастрофическом положении раскулаченных и требовал законов.
Для системы это было равнозначно предательству.
А газеты тем временем вели прицельный огонь по самому наркомату.
«Наша газета» публиковала статьи одна злее другой, «Чуждые люди в Наркомвнуделе», «Спёртый воздух в Наркомвнуделе», «Готовьтесь к чистке!», а «Правда» поставила вопрос ребром, «Нужны ли наркомвнуделы?»
Даже Калинин, получив записку в защиту наркомата, написал на ней:
«По существу я с вами согласен. В партийном порядке этот вопрос снят на год».
Но Калинин к тому времени уже мало что решал. Пятнадцатого декабря 1930-го ЦИК и СНК приняли постановление о ликвидации наркоматов внутренних дел, а параллельно, тем же числом, подписали секретный документ «О руководстве органами ОГПУ деятельностью милиции и уголовного розыска».
Милиция, которую Толмачёв пытался превратить в нормальное правоохранительное ведомство, перешла под контроль тайной полиции. ОГПУ получило право назначать и увольнять милицейских начальников, а заодно использовать агентурную сеть угрозыска в своих целях.
Толмачёва «подвинули» на должность начальника Главдортранса при Совнаркоме (по советским меркам, пост вполне приличный, дороги ведь тоже кому-то нужны). Но он продолжал встречаться с людьми, которые думали так же, как он, и это были нарком снабжения Эйсмонтом и секретарь ЦК Александром Смирновым.
Смирнову приписывали фразу (по показаниям некоего Никольского), которой он якобы встречал гостей:
«Неужели в партии не нашлось ни одного человека, который мог бы его убрать?»
Сам Эйсмонт толковал эту фразу иначе, мол, речь шла о «замене», но было уже поздно.
Двадцать пятого ноября 1932 года Толмачёва вызвали на заседание Президиума ЦКК. За столом сидели Рудзутак, Постышев, Ярославский, Шкирятов. Рудзутак зачитал обвинение: антипартийная группировка, намерение «убрать» Сталина.
Толмачёв молча развёл руками.
— Ты сейчас врёшь! - Постышев привстал и навалился на стол ладонями. - Ни одного слова правды в ЦКК не говоришь, от начала до конца врёшь! Скажешь правду, может быть, легче будет, а руками нечего разводить!
— Никогда ни одного слова в своей жизни не говорил относительно замены товарища Сталина, - ответил Толмачёв ровным голосом.
Постышев давил, повторял: «Эйсмонт заявляет, что всегда, когда он приезжал к Смирнову, всегда он своих друзей встречал словами...» Толмачёв стоял на своём.
Он отказался признать вину на заседании ЦКК, а на следующий день, уже в ОГПУ, снова твёрдо заявил: «Существование организации из настроенных антипартийно товарищей я отрицаю».
Два дня спустя Сталин на заседании Политбюро произнёс со спокойствием:
«Сталина можно "убрать" или не "убрать", но партию не "уберёшь", она останется при всех условиях».
Особое совещание дало Толмачёву три года лагерей. Из лагеря он четырежды обращался с просьбой о восстановлении в партии. В одном из заявлений написал: «Мне никогда и в голову не приходило, что я могу принять участие в каком бы то ни было антипартийном деле. Эта основная уверенность в своей безусловной преданности партии была для меня настолько привычна и сильна, что вопрос этот показался мне тогда просто недоразумением». Парткомиссия отказала.
В 1935-м он вышел на свободу и вернулся в Кострому, в родной город, где устроился заведующим береговыми разработками топливной конторы.
Тридцатого марта 1937-го за ним пришли снова. Двадцатого сентября Военная коллегия Верховного Суда приговорила его к высшей мере «за контрреволюционную деятельность», и приговор привели в исполнение в тот же день.
За десять дней до этого та же участь постигла Сырцова, предсовнаркома РСФСР, в чей Совнарком Толмачёв направлял свои отчаянные письма о спецпереселенцах.
В том же тридцать седьмом уничтожили обоих его младших братьев, а жену Варвару Афанасьевну отправили в лагерь, где она провела почти семь лет.
Признаться, меня поразило вот что. Наркомат, который Толмачёв безуспешно пытался спасти, всё-таки восстановили в 1934 году, но это был уже совсем другой НКВД.
От прежних трёхсот чиновников с их водопроводами и банями не осталось и следа, на их месте вырос всесоюзный монстр, объединивший тайную полицию, лагеря и милицию под одной крышей.
Наркомом стал Генрих Ягода, а между кабинетом Сталина и новым наркоматом установилась ежедневная связь, которая длилась двадцать лет и стоила жизни миллионам людей.
Самого Толмачёва реабилитировали лишь в 1962 году, когда ни его, ни его братьев, ни тех ста пятидесяти восьми тысяч крестьян, за которых он пытался заступиться, давно уже не было в живых.