Когда мы вышли на ту поляну, пилот сидел в кресле — мёртвый.
Но улыбался.
Широко. Радостно.
Как человек, увидевший мать после долгой разлуки.
Глаза его были распахнуты.
Зрачки — белые, молочные.
Словно их выжгли изнутри.
А на приборной панели, залитой бурой засохшей кровью, было вырезано слово.
Одно.
Из семи знаков.
И ни один человек из нашей группы не смог его запомнить.
Вокруг самолёта — идеально ровный круг.
Сотни деревьев были срезаны на одной высоте.
Без щепок.
Без опилок.
Без следов.
Срез — гладкий.
Будто оплавленный.
Стволы лежали лучами от центра.
Как солнце.
Мёртвое деревянное солнце.
Эта история стоила жизни семерым людям.
Четверо умерли у меня на глазах.
Двое пропали.
Один вернулся.
Но лучше бы не возвращался.
Я — единственный, кто остался собой.
Мне было 26.
Сейчас — 86.
Шестьдесят лет я молчал.
Потому что мне велели молчать.
Теперь — некому.
1938 год
13 июня 1938 года я сидел в кабинете №14 на Лубянке и печатал протокол.
Обычный день.
Обычный «враг народа».
Обычная ложь, подписанная дрожащими руками.
Я не спал двое суток.
Цифры плыли перед глазами.
Я просто хотел спать.
Дверь открылась без стука.
— Чагин. К полковнику. Немедленно.
К Ештокину вызывали редко.
И каждый раз это означало одно:
что-то пошло не так.
Он показал мне фотографию.
Тайга.
И в ней — круг.
И точка в центре.
— Знаешь, что это?
— Самолёт. Аварийная посадка.
Он усмехнулся.
Плохо.
— Если бы всё было так просто, я бы тебя не звал.
Три дня назад патруль обнаружил это.
Самолёт неизвестного типа.
И поляну.
Но проблема была не в самолёте.
Все деревья вокруг были срезаны.
На одной высоте.
Одним ударом.
Без следов.
Вообще.
Мы вылетели через два дня
Группа — восемь человек.
Военный.
Инженер.
Врач.
Радист.
Двое конвойных.
Проводник.
И я.
Тайга встретила нас тишиной.
Не нормальной.
Неправильной.
Не было птиц.
Не было ветра.
Не было ничего.
Проводник сказал:
— Земля больная. Уходить надо.
Капитан ответил:
— Ещё слово — и пойдёшь под трибунал.
Мы пошли дальше.
И на третий день вышли к ней.
Поляна.
Я сразу понял.
Мы пришли туда, откуда не уходят.
Самолёт
Он не разбился.
Не упал.
Он стоял.
Как будто его посадили.
Целый.
Абсолютно.
Но это был не наш самолёт.
Он только выглядел как наш.
И тогда мы нашли пилота.
Но самое страшное было не это.
Часы на его руке шли назад.
И тогда я понял:
мы имеем дело не с аварией.
С чем-то другим.
С чем-то, что уже смотрит на нас.
Мы тогда ещё не знали главного.
Поляна не была местом.
Она была процессом.
И мы уже стали его частью.
История основана на архивной стилистике и художественном вымысле.
Некоторые детали намеренно оставлены без объяснений.
не забываем подписаться что бы не пропустить новую часть