Телефон Вадима зажужжал на скамейке, как пойманый в стакан шмель. Я не должна была его трогать. Вообще не должна была подходить к этому забытому на перроне рюкзаку, но в Белокурихе в два часа ночи на путях — только я, ледяной ветер, облизывающий бетонные плиты, и этот звук. Вадим ушёл за кипятком в здание вокзала десять минут назад, когда их состав встал на техническую стоянку.
Я протянула руку. Пальцы в грубой брезентовой рукавице не слушались, пришлось её стянуть. Экран светился, высвечивая имя «Мама». Но вместо того чтобы сбросить или дождаться, когда замолкнет, я нажала «принять». Наверное, это была та самая стадия, когда любопытство сильнее инстинкта самосохранения.
— Вадик? Ты чего молчишь? — Голос Маргариты Сергеевны лился из динамика, чистый и острый, как битое стекло. — Я чего звоню-то. Ты там своей-то Альке ничего не обещай лишнего. Она ведь у тебя совсем... ну, ты сам видишь. Тень ходячая. Из такой депрессии, как у неё, годами не вылезают, только деньги сосать будет на таблетки свои. Ты ей скажи, что квартиру мы продавать не будем. Пусть у матери своей в однушке кантуется, пока в себя не придёт. А то ишь, привыкла на всём готовом.
Я стояла, прижав трубку к уху. Ветром в лицо кинуло пригоршню мелкой колючей крошки — не то снег, не то намерзшая пыль. Сердце в груди замерло, а потом толкнулось тяжело, вязко.
— Маргарита Сергеевна? — выдавила я.
На том конце наступила тишина. Такая плотная, что я почти физически почувствовала, как свекровь там, в своей тёплой квартире с фиалками на подоконниках, поджала губы.
— Алевтина? — голос её изменился, стал холодным и официальным. — А где Вадим? Почему ты берёшь его телефон? Это вообще-то невоспитанно, в чужие вещи лазить.
— Он за чаем ушёл, — я смотрела на свои сапоги, испачканные мазутом. — Вы говорили про квартиру. И про мои таблетки.
— Я говорила то, что считаю нужным сказать сыну, — отрезала она. — И если ты подслушиваешь чужие разговоры, то не удивляйся, что правда тебе не нравится. Тебе лечиться надо, Аля. Серьёзно лечиться. Ты на человека-то не похожа стала. Серая вся, забитая. Вадику с тобой тяжело, он из жалости только и терпит. Ты об этом подумай, прежде чем права качать.
Она отключилась. Короткие гудки забили в ухо, как метроном. Я опустила руку. Телефон Вадима был скользким от конденсата.
В кармане моего пуховика, того самого, что он называл «мешком для картошки», зашуршал клочок бумаги. Я выудила его. Старый чек из аптеки, двухмесячной давности. Название препарата на «Ф», цена, дата. Я тогда полчаса стояла у витрины, высчитывая, хватит ли мне на нормальную еду, если я куплю эту пачку спокойствия.
Вадим показался в дверях вокзала. Он шёл развалистой походкой, придерживая два бумажных стакана. Пар над ними поднимался ровными столбиками — ветра в тамбуре не было.
— О, Алька, ты чего мой сотик лапаешь? — он подошёл, щурясь от света прожектора. — Звонил кто?
Я протянула ему аппарат. Рука не дрожала, нет. Она просто была какой-то чужой, словно сделанной из пластика.
— Мама твоя звонила. Случайно взяла, думала — мой. Они же у нас одинаковые, — я соврала легко, даже не поморщилась.
Вадим быстро глянул на экран, потом на меня. В его взгляде промелькнула досада, смешанная с чем-то похожим на брезгливость. Так смотрят на разбитую вазу, которую лень убирать.
— И чего она? — он отхлебнул чай, зажмурился. — Опять про рассаду свою ныла?
— Нет, — я застегнула молнию на пуховике до самого подбородка. — Про меня. Сказала, что я тень ходячая. И что квартиру вы продавать не будете. И что ты со мной из жалости.
Вадим замер со стаканом у рта. Повисла пауза. Я слышала, как где-то вдали, на маневровых путях, лязгнули сцепки вагонов. Этот звук я знала лучше, чем голос собственной матери.
— Аль, ну ты чего... Мать же пожилой человек. Ляпнула, не подумав. Она переживает просто. У нас же реально всё... ну, не очень сейчас. Ты на работу вышла, а сама как в тумане. Я реально задолбался тебя вытягивать.
— Вытягивать? — я усмехнулась. Самой стало странно от этого звука. — Вадим, ты меня последний раз в кино водил в девятнадцатом году. Всё моё «вытягивание» — это когда ты орёшь, что в холодильнике опять только суп.
— А чего ты хотела? Чтобы я вокруг тебя с бубном плясал, пока ты в депрессии своей купаешься? — он повысил голос. — Я работаю, я деньги приношу. А ты? Приёмосдатчик груза! Великая карьера. Весь день на путях, пахнешь соляркой. Мать права, ты изменилась. Стала какой-то... дефектной.
Он поставил недопитый чай на скамейку. Тёмная жидкость плеснула на дерево.
— Короче, Аль. Поезд через пять минут тронется. Ты как хочешь, а я поеду. Мне в Новосибирске объект сдавать. А ты тут оставайся, проветрись. Может, реально в себя придёшь.
Он подхватил рюкзак. Я смотрела, как он уходит к своему вагону — длинный, в дорогой куртке, такой уверенный в своей правоте.
Я осталась стоять на перроне. Фонарь над головой мигнул и погас. В темноте железная дорога казалась бесконечной змеёй, которая проглотила моё будущее.
В ту ночь я не пошла домой. Да и какой это был дом? Съемная однушка в Белокурихе, где на кухонном столе вечно стояла гора немытых кружек Вадима, а в ванной пахло его дезодорантом, от которого у меня начинала болеть голова. Я пошла в дежурку.
— Кашина, ты чего здесь? — Степаныч, старый весовщик, поднял голову от кроссворда. — Смена же кончилась.
— Посижу у вас, Степаныч? — я приткнулась на край засаленного дивана. — Дома кран течёт, мастера жду утром.
Степаныч только хмыкнул. Он на железке сорок лет, его обмануть — это как рельс узлом завязать. Он всё видел: и как Вадим на меня при людях цыкал, и как я после работы по полчаса стояла на перроне, глядя в одну точку.
— На, чаю хлебни, — он пододвинул мне кружку с логотипом РЖД. — Настоящий, из титана. Не то что ваша химия в пакетиках.
Я обхватила кружку ладонями. Тепло пробиралось под кожу медленно, неохотно. Депрессия — это ведь не когда тебе грустно. Это когда тебе никак. Когда мир становится плоским, как лист бумаги, и ты боишься пошевелиться, чтобы его не порвать. Маргарита Сергеевна называла это «избалованностью». Вадим — «нежеланием брать ответственность». А врач в районной поликлинике просто выписал рецепт и сказал: «Постарайтесь найти то, что вас радует».
Я тогда подумала: «Радует? Вы серьёзно?» Меня радовали только моменты, когда меня никто не трогал. Когда можно было закрыть глаза и представить, что я — это просто точка на карте.
— Знаешь, Кашина, — Степаныч вдруг заговорил, не отрываясь от газеты. — У меня жена, покойница, тоже так-то бывало... замкнётся. Сидит, на носки смотрит. Я поначалу орал, думал — ленится. А потом дочка её к доктору в город свозила. Тот сказал — мотор барахлит. Не тот, что в груди, а тот, что в голове. Химия, говорит, не срабатывает.
Я молчала. В горле встал ком.
— Ты не слушай никого, Алька, — продолжал старик. — Слушай только железку. Она не врёт. Груз пришёл — груз ушёл. Всё по графику. И ты по графику живи. Сначала зубы почистила. Потом кашу съела. Потом на работу. Шаг за шагом. Глядишь — и выберешься.
Я вспомнила, как Вадим первый раз привёз меня в дом к матери. Я тогда только-только окончила техникум, глаза светились, волосы длинные — он ими так гордился. Маргарита Сергеевна встретила нас в прихожей, окинула меня взглядом, как неликвидный товар.
«Вадик, а почему она такая бледная? — спросила она громким шёпотом, пока я разувалась. — Она здорова? Нам в роду больные не нужны, ты же знаешь».
И Вадим тогда не заступился. Он просто улыбнулся: «Да ладно, мам, откормим».
Откормили. Четыре года я пыталась соответствовать их стандартам «здоровой и энергичной женщины». Пекла пироги, когда руки дрожали от усталости. Улыбалась гостям, когда хотелось залезть под кровать и завыть. А потом «мотор барахлит» стало явным. И я превратилась в «дефектную».
Утром я всё-таки пошла на квартиру. Нужно было забрать вещи. Вадим прислал СМС: «Зарядку от бритвы верни или деньги переведи. И ключи под коврик положи».
Я зашла в прихожую. Тишина была такой густой, что казалось — её можно резать ножом. На полу валялся его старый чек из супермаркета: пиво, чипсы, сигареты. Мои таблетки в этот список не входили.
Я открыла шкаф. Вещей у меня было немного. Два свитера, джинсы, рабочая форма. Я складывала их в старую сумку, и вдруг наткнулась на коробку. Там лежали наши фотографии. Вот мы на Алтае, я смеюсь, ветер растрепал волосы. Вот на новый год, Вадим обнимает меня за талию, а в глазах — та самая «абсолютная уверенность в своей власти».
Я вспомнила, как он тогда сказал: «Ты без меня пропадёшь, Алька. Ты же как цветочек тепличный».
Интересно, он уже нашёл свою зарядку? Скорее всего. Но мне уже всё равно.
Я вынесла сумку в коридор. И тут телефон снова ожил. Снова Маргарита Сергеевна. Я не хотела брать, но палец сам нажал на кнопку.
— Алевтина, ты ещё там? — голос её дрожал. — Вадим не берёт трубку. Он доехал? Что там случилось?
— Он поехал в Новосибирск, — сказала я ровно. — Мы расстались, Маргарита Сергеевна.
— Расстались? — она захлебнулась возмущением. — Ты в своём уме? Куда ты пойдёшь в своём состоянии? Ты же пропадёшь! Кто тебя терпеть будет, кроме моего сына?
— Знаете, — я посмотрела в зеркало в прихожей. Там отражалась женщина с бледным лицом и решительными глазами. — Я лучше пропаду сама по себе, чем буду «сохнуть» рядом с вами.
— Хамка! — выдохнула она. — Вся в мать свою. Неблагодарная! Мы тебе столько дали...
— Вы дали мне только чувство, что я — второй сорт, — я не кричала. — Больше не надо. Квартиру не продавайте, живите там сами. С фиалками своими.
Я сбросила вызов. Внутри что-то щёлкнуло. Тот самый тихий щелчок, про который говорил Степаныч.
Я вышла из квартиры, положила ключи в почтовый ящик — не под коврик, а именно в ящик, чтобы он за ними к соседям шёл — и потащила сумку к выходу.
На улице было светлое, холодное утро. Белокуриха просыпалась. В воздухе пахло дымом из печей и свежим хлебом — наш завод начал отгрузку.
Я дошла до станции. Сумку оставила в камере хранения.
— Кашина, ты чего сияешь, как новый локомотив? — спросила Ленка из бухгалтерии, пробегая мимо с папкой. — Чёлку подстригла?
— Нет, — я улыбнулась. — Просто выспалась.
Я вышла на пути. Моя смена начиналась через час. Я смотрела на рельсы, убегающие в горизонт. Страх, который душил меня годами — страх остаться одной, страх быть ненужной, страх, что мама Вадима расскажет всем, какая я плохая — он просто исчез.
Оказалось, что самое страшное уже случилось. Обо мне уже сказали всё самое худшее. И мир не рухнул. Рельсы не разошлись. Солнце всё так же лениво поднималось из-за сопок.
Я достала из кармана тот самый чек из аптеки. Скомкала его и бросила в урну. Завтра я пойду к врачу, но не за «спокойствием», а за планом выздоровления.
Через месяц жизнь в Белокурихе стала приобретать другие очертания. Я сняла комнату у старушки на окраине, поближе к лесу. Комната пахла сушеной мятой и старыми книгами. Там не было розовых зеркал и тяжелых штор, только белёные стены и широкое окно, в которое по утрам заглядывала сосна.
Вадим звонил три раза. Первый раз орал, что я «украла» его любимую кружку. Я молча положила трубку. Второй раз — через неделю — голос был жалким.
— Аль, ну ты чего... Мать перегнула, я знаю. Давай попробуем заново. Я в Новосибирске квартиру присмотрел, переедешь ко мне?
Я слушала его и не узнавала. Где был тот человек, который решал за меня, что мне чувствовать? Где тот великан, перед которым я съёживалась? В трубке дышал обычный, не очень счастливый мужчина, который просто не привык сам стирать носки.
— Нет, Вадим, — сказала я. — Мне здесь нравится.
— На путях тебе нравится? Соляркой дышать? — он снова начал заводиться. — Ты же там загнёшься!
— Я здесь дышу, Вадим. Впервые за долгое время — сама.
На третьем звонке я просто заблокировала номер.
Маргарита Сергеевна прислала сообщение в WhatsApp. Картинку с ангелочком и надписью: «Прости нас, дочка, если что не так. Бог рассудит». Я посмотрела на этого ангелочка, на его приторную улыбку, и почувствовала только лёгкую тошноту. Не ответила. Просто удалила чат.
На работе всё шло своим чередом. Железка — она ведь правда как живой организм. Она не спрашивает, депрессия у тебя или просто плохое настроение. Пришёл состав — принимай. Проверяй пломбы, сверяй накладные, подписывай акты.
В тот день была сильная метель. Перрон заносило снегом так, что не было видно соседнего пути. Я стояла у вагона, записывая номера, когда ко мне подошёл новый машинист. Молодой парень, лет двадцати пяти, с веснушками на переносице.
— Слышь, хозяйка, — он перекрикивал ветер. — Помоги с накладной, там у нас в третьем вагоне пересорт, кажется.
Мы пошли в диспетчерскую. Пока он ковырялся в бумагах, я смотрела на свои руки. Они были в мазуте, ногти обломаны, кожа обветрилась. Но они были мои. И они делали работу.
— Ты молодец, Алевтина Семёновна, — вдруг сказал он, подняв глаза. — Другие девчонки в такую погоду из дежурки носа не кажут, а ты как танк.
Я замерла. Это не было комплиментом женщине. Это было признанием профессионала. И это ударило в самое сердце сильнее, чем любая критика свекрови.
Вечером я возвращалась домой пешком. Снег под ногами скрипел вкусно, по-зимнему. Я зашла в магазин и купила пакет мандаринов. Не потому что «надо витамины», а потому что захотелось запаха праздника. Просто так.
Дома хозяйка, баба Поля, пила чай.
— Ну что, дочка, — она глянула на меня поверх очков. — Всё бегаешь?
— Бегаю, баб Поль.
— Голос у тебя... нормальный стал. Живой.
Я замерла в дверях с мандаринами. Живой. Это было лучше любого «счастливого».
Я прошла в свою комнату, села на кровать. Впервые за годы в голове было тихо. Не пусто, а именно тихо. Как в лесу после снегопада. Я открыла мандарин, сок брызнул на пальцы, наполняя комнату резким, бодрым ароматом.
Завтра снова на смену. Снова рельсы, лязг вагонов и крики Степаныча. Снова нужно будет считать, проверять и подписывать.
Но внутри больше не было того маленького гнома, который каждое утро долбил молоточком: «Ты не справишься, ты сломанная, ты тень».
Я посмотрела в окно. В темноте между соснами мигал далекий семафор. Зелёный. Путь открыт.
Интересно, Маргарита Сергеевна уже нашла того, кто будет слушать её рассказы про фиалки? Скорее всего. Но мне уже всё равно.
Я легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Спала я в ту ночь крепко. Без снов и без страха.
Просто хороший день. Таких теперь больше.
