В сентябре 2017 года я попал в экспедицию на участок заброшенной железной дороги Салехард — Игарка. Стройку 501 закрыли в пятьдесят третьем, сразу после смерти Сталина. Рельсы бросили прямо в тайге, вместе с паровозами, бараками и всем, что было внутри.
Нас было четверо. Руководитель — Полозов, историк из Тюмени. Два его аспиранта, Женя и Костя. И я — фотограф, приглашённый для документации экспедиции. Заходили от Надыма на вездеходе, потом пересели на лодку. Последние двенадцать километров шли пешком по насыпи.
Первый лагерь нашли на сорок восьмом километре. Бараки стояли ровно, как строй — шесть штук, друг за другом. Брёвна потемнели, но не сгнили. Вечная мерзлота хранит дерево лучше любого лака. Внутри — нары в три яруса, ржавые миски на полу, ботинки без подошв. Полозов сказал, что этому лагерю около семидесяти лет, и за всё время сюда приходили, может, человек десять.
Мы поставили палатки в ста метрах от бараков. Полозов не хотел ночевать внутри. Не объяснил почему, просто сказал — не надо.
Первая ночь прошла без проблем. Тайга вокруг гудела комарами, где-то далеко стучал дятел. Обычные звуки. Я заснул быстро.
Второй ночью я проснулся от стука. Ритмичного, металлического. Как будто кто-то бьёт молотком по рельсу. Стук шёл со стороны насыпи, метров триста на запад. Я лежал и слушал. Стук не прекращался — ровный, через равные промежутки. Минут через пять стих.
Утром я спросил у остальных. Женя тоже слышал. Костя спал. Полозов промолчал, а потом сказал, что в тайге звуки часто искажаются. Может, геологическая партия где-то в пятидесяти километрах работает, а слышно здесь. Никто не стал спорить.
Днём мы дошли до второго лагеря, на пятьдесят первом километре. Этот сохранился хуже — два барака обвалились, вышка охраны накренилась. Но один барак стоял крепко. Внутри я нашёл кирзовый сапог, почти целый. Рядом — деревянную ложку с вырезанными инициалами: Н.К.
Я фотографировал всё, Полозов записывал координаты. Он работал быстро и не разговаривал. Когда я подошёл ближе, увидел, что у него трясутся руки. Он заметил мой взгляд и убрал руки в карманы.
— Здесь погибли тысячи людей, — сказал он. — Кто от холода, кто от цинги, кто от побоев. Хоронили прямо вдоль насыпи, без гробов. Тайга стоит на костях.
Ночь на пятьдесят первом километре была хуже. Стук начался около двух часов. Но теперь к нему добавились голоса. Не слова — просто голоса, как гул толпы. Низкий, ровный, без пауз.
Я выполз из палатки. Луны не было, но небо светилось — полярные широты, сентябрь, сумерки не кончаются. Я стоял и слушал. Гул шёл со стороны насыпи. Не от бараков — дальше, от самих рельсов.
Женя вылез следом. Мы стояли молча. Он достал телефон, включил диктофон. Мы записывали минуты три. Потом гул стих, как выключили.
Утром мы послушали запись. На записи был только треск комаров и ветер.
Женя посмотрел на меня и ничего не сказал.
На следующий день мы пошли дальше по насыпи. Рельсы кое-где ещё лежали — ржавые, вросшие в мох. Между шпалами выросли берёзы, тонкие, в руку толщиной. Паровоз стоял на пятьдесят четвёртом километре. Без колёс, осевший в грунт по буферы. В кабине сохранилось стекло — мутное, потрескавшееся, но целое.
Я снимал паровоз, когда заметил следы. Свежие, на мягком мху между шпалами. Не звериные — человеческие, босые. Они шли вдоль рельсов в сторону, откуда мы пришли. Маленькие, как детские или женские. Без обуви, в сентябре, при четырёх градусах.
Я показал Полозову. Он присел, посмотрел, встал. Сказал:
— Снимай и пошли. Не задерживаемся.
Мы вернулись к лагерю засветло. Полозов объявил, что завтра уходим. План был на пять дней — мы пробыли четыре.
Последнюю ночь я не спал. Стука не было. Голосов тоже. Но я слышал шаги. Вокруг палаток. Медленные, тяжёлые, с хрустом мха. Кто-то ходил кругами часа полтора. Я лежал, закрыв глаза, и считал шаги. Сбился на ста двадцати.
Утром вокруг палаток не было никаких следов. Мох — ровный, нетронутый. Как будто никто не ходил.
Мы ушли молча. На обратном пути Полозов шёл первым и ни разу не обернулся. Уже на лодке, когда лагеря остались за поворотом реки, Костя спросил:
— Олег Дмитриевич, вы ведь здесь не первый раз?
Полозов молчал. Потом ответил:
— Третий. И каждый раз одно и то же. Они всё ещё строят.
Больше он ничего не сказал. Фотографии я опубликовал в январе 2018-го. На одном снимке, сделанном внутри барака, в углу — тень, похожая на сидящего человека. Я точно помню, что в бараке никого не было. Может, дефект оптики. Может, игра света.
Полозов умер в марте того же года. Сердце. Ему было сорок семь лет.
Ложку с инициалами Н.К. я до сих пор храню. Иногда ночью мне кажется, что я снова слышу стук — ритмичный, далёкий, металлический. Потом просыпаюсь и понимаю, что это тикают часы на стене.
Если вам нравятся мои рассказы — обязательно подписывайтесь 🤍