Когда меня перевели на новый маршрут, я сначала не поверил своему счастью. Старая трасса, где я мотался почти два года, превратилась в одно сплошное мучение: её наконец-то начали ремонтировать, и каждый рейс превращался в полосу препятствий. То бульдозер перегородит полосу, то щебёнка рассыпана на полдороги, то просто стоишь в пробке, потому что сузили проезд до одной полосы. А дома ждали Марина и дочка. Лизе восемь лет, у неё ДЦП, и каждый лишний час, проведённый в дороге, отнимал время у них.
Новый же участок, куда меня определили, был как картинка из рекламы: широкий, свежий асфальт уложили ещё в сентябре, разметку нанесли яркую, даже светоотражающую, и фуры здесь ходили заметно реже, чем на федералке. Единственное, что смущало — ноябрь на дворе. Конец ноября, когда снег ещё не знает, хочет он лечь или нет. Мама в детстве называла это время «зазимьем». С утра выпадет белый пушок, к обеду растает, и стоит на дорогах такая каша, что дворники устают её размазывать по стеклу.
В тот понедельник, помню, снежок был робкий, мелкий, он даже не падал, а висел в воздухе, искрился в свете фар и аккуратно ложился только на обочины, будто боялся запачкать новый асфальт.
Первые два села, что значились в моей путевке, я проскочил на удивление быстро. Везде меня встретили нормально, продавщицы оказались приветливыми, пару раз даже чаем напоили. К десяти утра я уже подъезжал к конечной точке своего маршрута — селу с названием «Красивое».
Ирония судьбы: село Красивое красивым не было от слова совсем. Когда-то здесь, видимо, кипела жизнь, но сейчас дома стояли через один, и те больше напоминали стариков, доживающих свой век. Заборы покосились, калитки висели на одной петле, а из-под снега торчали высоченные стебли прошлогоднего бурьяна. Дикий клён разросся так, что закрывал полнеба.
До магазина оставалось километра полтора, когда я притормозил на спуске. Не знаю, что заставило меня сбросить скорость. Просто взгляд упал на обочину. Там, прямо у бровки, лежал венок. Не старый, не чёрный и пожухлый, а вполне себе свежий — искусственные цветы ещё не выцвели, а живые гвоздики, припорошенные первым снежком, выглядели так, будто их положили вчера.
А рядом сидела кошка.
Трёхцветная, как это часто бывает у деревенских кошек — белая с рыжими и чёрными пятнами. Сидела она не как обычные кошки, которые греются на солнце или высматривают мышей. Она сидела смирно, подобрав лапы, и смотрела на дорогу. Провожала взглядом машины.
Я проехал мимо, но в зеркало заднего вида заметил, что голова кошки повернулась вслед моей «Газели». Смотрела она именно на меня. Или мне показалось?
Магазин в Красивом оказался старым, рубленым зданием, низким и длинным, какие строили ещё в семидесятых. Внутри пахло хлебом, дешёвыми конфетами и чем-то ещё, неуловимо деревенским — то ли сеном, то ли печным дымом, который забивался даже через закрытые окна.
За прилавком стояла молодая девушка в ярко-жёлтом платье, поверх которого был повязан синий фартук. Губы бантиком, ногти наманикюрены, брови выщипаны в ниточку — сразу видно, что не местная, либо приехала из города, либо просто старается держать марку.
— Ой, здравствуйте! — заворковала она. — А мы вас не ждали так рано! Я Люба. А это тётя Оля, наша уборщица.
Я кивнул. У прилавка, протирая стекло холодильника с колбасой, стояла женщина лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом. В руках у неё была тряпка, пахнущая хлоркой.
— Здравствуйте, — кивнула и она. — Теперь вы нам хлеб возить будете?
— Дима, — представился я. — Да, Паша уволился, теперь я ваш.
Мы приняли хлеб, перекинулись парой фраз о погоде, о том, что дорогу наконец починили, и я пошёл назад к машине. Люба оказалась болтушкой, тётя Оля — молчаливой, но глаза у неё были цепкие, всё примечали.
Завёл мотор, развернулся и поехал обратно. И снова, уже выезжая на прямую, я глянул в сторону того спуска, где лежал венок.
Кошка сидела на том же месте.
Но теперь она не просто смотрела на дорогу. Она смотрела прямо на меня. Я отвёл взгляд, прибавил газу и вжал педаль в пол. Не знаю, чего я испугался. Кошка и кошка. Может, просто тёплая обочина, может, мышь под венком притаилась.
Но когда я через минуту снова посмотрел в зеркало, она по-прежнему сидела и не сводила с моей машины жёлтых глаз.
И от этого взгляда по спине пробежал холодок, хотя печка в кабине работала на полную.
Прошло пять дней. Пять рейсов в Красивое, и каждый раз на повороте меня встречала трёхцветная кошка. Она сидела на одном и том же месте — у венка, на обочине, чуть ближе к спуску. Поза не менялась: лапы подобраны, хвост обёрнут вокруг тела, глаза устремлены на дорогу. Но если в первые дни она провожала взглядом все машины, то теперь, мне начало казаться, она смотрела только на меня.
Я пытался убедить себя, что это случайность. Ну, кошка, ну, любит сидеть на этом месте. Может, её кто-то подкармливает. Но чем дальше, тем больше меня это тревожило. К концу недели тревога переросла в нехорошее, липкое чувство, от которого внутри всё сжималось.
В пятницу утром, подъезжая к спуску, я решил проверить. Остановил машину метрах в пятидесяти от венка, заглушил двигатель и вышел. Снежок за ночь подморозило, он похрустывал под ногами. Я медленно пошёл к обочине, вглядываясь вперёд. Кошка сидела. Я видел её отчётливо: трёхцветная шерсть, навострённые уши, жёлтые глаза, которые, казалось, смотрели прямо сквозь меня.
Я сделал ещё шагов двадцать. И вдруг её не стало.
Она просто исчезла. Без звука, без движения, без тени. Только что была — и нет. Я подошёл к самому венку. Искусственные цветы, присыпанные снегом, замёрзшие гвоздики, а вокруг — ни одного следа. Ни кошачьих отпечатков, ни даже намёка на то, что здесь кто-то сидел. Снег был ровным, нетронутым, лишь мои собственные следы тянулись цепочкой от машины.
Я постоял с минуту, тупо глядя на венок. Потом развернулся и пошёл назад. Залез в кабину, завёл мотор. Руки слегка дрожали, хотя в салоне было тепло. Прежде чем тронуться, я машинально глянул в зеркало заднего вида.
Она сидела на прежнем месте.
Как ни в чём не бывало. Уши торчат, глаза смотрят прямо на меня.
Я выматерился сквозь зубы, вдавил педаль газа и уехал. В зеркало больше не смотрел.
В магазин я зашёл, наверное, с таким лицом, что тётя Оля сразу отложила тряпку.
— Дим, ты чего? Случилось что? — спросила она.
Люба тоже подняла голову от кассового аппарата.
Я хотел отмахнуться, сказать, что всё нормально, но слова вырвались сами:
— Тёть Оль, а что за венок лежит у дороги, перед спуском к селу? И кошка там всё время сидит.
Люба ойкнула и прижала руку к груди. Тётя Оля перекрестилась быстро-быстро, как крестятся старухи у церкви.
— Ты Мусю видел? — спросила Люба шёпотом.
— Мусю? — переспросил я. — Так это не просто кошка? Она там каждый день сидит. Я сейчас вышел, подошёл — она исчезла. На снегу следов нет. А потом снова появилась.
Тётя Оля вздохнула тяжело, опустилась на табуретку, стоявшую в углу.
— Садись, Дим. Видать, пришло время тебе рассказать.
Я сел на ящик из-под апельсинов. Люба подошла ближе, тоже притихла.
— Вон тот дом видишь? — тётя Оля кивнула в сторону окна.
Я посмотрел. Через дорогу от магазина стоял добротный кирпичный дом, высокий, с металлической крышей, окружённый крепким забором. На фоне покосившихся изб он выглядел почти дворцом. Но было в нём что-то неживое, пустое. Окна тёмные, ставни закрыты, калитка заперта на замок.
— Здесь жили Вася с Ниной, — сказала тётя Оля. — Фермеры. Хорошие люди, работящие. Своих детей Бог не дал, так они кошку завели. Мусю. Трёхцветную, красивую. Любили её как дочку. Возраст у кошки подошёл, они решили в город свозить, к ветеринару, чтоб котят больше не приносила. Операция там какая-то, я не разбираюсь. В начале августа поехали.
Она замолчала, теребя край фартука.
— А на повороте, где венок лежит, в них фура влетела. Водитель тот, говорят, из дальнего рейса возвращался, заснул за рулём. Удар был страшный. Васька с Ниной погибли сразу. И Мусю в переноске насмерть раздавило. Всех троих похоронили в закрытых гробах.
У меня внутри всё похолодело.
— И с тех пор, — продолжила тётя Оля, — её там видят. Сидит у дороги. То появится, то исчезнет. Местные уже привыкли, объезжают это место, крестятся. А ты, видать, приглянулся ей.
— Зачем? — спросил я хрипло. — Чего ей от меня надо?
— Кто ж знает, — покачала головой тётя Оля. — Душа неспокойная. Может, ждёт чего. Или бережёт кого. Ты только не бойся. Зла она не делает. Просто сидит.
Я вышел из магазина, сел в машину и долго не мог завестись. Руки всё ещё дрожали. В голове крутилось одно: призрак. Настоящий призрак. И этот призрак смотрит на меня каждое утро.
Последний день перед выходными выдался морозным. Ночью подморозило сильнее, чем на прошлой неделе, лужи затянуло ледком, и снег на обочинах уже не думал таять — лежал плотной белой коркой. Я ехал в Красивое чуть раньше обычного, надеясь побыстрее разгрузиться и убраться домой. Мысли о трёхцветной кошке не отпускали всю неделю, но сегодня я дал себе слово не смотреть в ту сторону. Загружу хлеб, отдам накладные и сразу назад, даже головы не поверну.
До магазина оставалось метров триста, когда я заметил у дома фермера какое-то движение. Обычно там было пусто и тихо, ставни закрыты, калитка на замке. А тут у ворот стояла старая «девятка» — гнилая, ржавая, с облупившейся краской и одним примерзшим дворником, торчащим вверх. Возле машины копошился мужик в пуховике нараспашку, несмотря на холод. Он шарил в багажнике, перекладывая какие-то тряпки и удочки.
Я сбавил скорость, но не стал останавливаться. Подъехал к магазину, заглушил мотор и только собрался выходить, как увидел тётю Олю. Она стояла на крыльце магазина в своём неизменном синем халате, сжимая в руках пустое ведро, и смотрела в сторону дома фермера. Лицо у неё было недовольное, даже брезгливое.
— Дим, привет, — кивнула она, когда я подошёл. — Видишь, приехали стервятники.
— Какие стервятники? — не понял я.
— Васьки-упокойника племянник с женой. И дочка ихняя, — тётя Оля кивнула в сторону «девятки». — Детей-то у Васи с Ниной не было, вот они теперь наследники. Дом делить приехали, добро вывозить. Только и ждали, когда земля остынет.
Я посмотрел на дом. Из калитки вышла полная женщина в короткой дублёнке и резиновых сапогах. Лицо у неё было одутловатое, с красными прожилками на щеках — сразу видно, что с похмелья или с недосыпу. Она крикнула мужику, который всё ещё копался в багажнике:
— Петька! Ты ведро нашёл?
Мужик выпрямился, повернулся. Лицо у него было такое же помятое, глаза мутные, щетина трёхдневная.
— В сарае нету, Маш. Сейчас своё с рыбалки возьму.
Он достал из багажника замызганное пластиковое ведро, в котором обычно возят живца, и направился во двор. Женщина скрылась за калиткой, и оттуда донёсся её визгливый голос:
— Давай быстрее, пока я поймала это облезлое чудовище! В сарае оно, под досками! Утопим по-быстрому, да и дело с концом!
У меня внутри всё оборвалось. Я даже не понял сразу, почему меня так зацепили эти слова. Какое чудовище? Кого топить?
Ноги сами понесли меня через дорогу. Я пересёк её, не глядя по сторонам, толкнул калитку — она оказалась незапертой — и зашёл во двор.
Картина открылась мерзкая. Племянник Петька уже набрал в ведро воды из шланга, вода была ледяная, с кусочками льда, и парила на морозе. А его жена, та самая Маша, стояла у сарая и брезгливо, двумя пальцами, держала за шкирку тощего серого котёнка. Котёнок был маленький, месяца четыре, не больше, облезлый, грязный, с испуганными глазами. Он не пищал, не вырывался — видимо, сил уже не было. Только мелко-мелко дрожал и смотрел на ведро с водой.
Рядом с матерью курила молоденькая девчонка, лет восемнадцати, в короткой юбке и с таким же одутловатым, уже помятым лицом, несмотря на молодость. Глаза у неё были пустые, наглые.
— Отдайте мне котёнка, — сказал я.
Все трое обернулись. Петька уставился на меня мутными глазами, женщина прищурилась, а девчонка выпустила струйку дыма и усмехнулась.
— Ты хто такой? — спросил Петька.
— Нормальный человек. Отдайте котёнка.
— А тебе на что? — усмехнулась женщина. — Свой нужен?
Я кивнул на ведро:
— Вам он всё равно не нужен. Утопить решили, я вижу.
— Ты че, зоозащитник, что ли? Местный? — Петька сделал шаг ко мне, но я не отступил.
— Не местный. Но слух у меня хороший. Слышал, что вы тут собрались делать.
Девчонка докурила, отбросила бычок в снег и сказала с наглой ухмылкой:
— Штуку давай, дядя, и забирай. А то самим нужен.
— Ксюха, заткнись, — бросила женщина, но дочка даже не повела бровью.
— Штуку рублей, — повторила она. — Тысячу. Или вали отсюда.
Я полез в карман. У меня было с собой три тысячи — отложил на лекарства для Лизы, собирался после смены заехать в аптеку. Достал две купюры по пятьсот рублей, протянул девчонке.
Она взяла деньги, сунула их в карман куртки и кивнула матери:
— Отдай ему эту погань.
Женщина брезгливо разжала пальцы, и котёнок шлёпнулся в снег. Он даже не пискнул, только поднял на меня огромные испуганные глаза и замер.
Я присел на корточки, протянул руку. Котёнок смотрел на меня, не двигаясь. Потом сделал шаг, другой — и вдруг ткнулся мордочкой мне в ладонь. И замурчал. Громко, на всю округу, будто трактор завёлся. Мурчание было какое-то надрывное, отчаянное, но очень громкое.
Я взял его на руки. Он был лёгкий, как пух, почти невесомый. Сквозь шерсть прощупывались рёбра. Грязный, облезлый, но живой.
— Спасибо, — сказал я, глядя на девчонку. Та только фыркнула и отвернулась.
Я вышел со двора, прижимая котёнка к груди. Он не вырывался, не пытался убежать. Наоборот, зарылся мордочкой в мою куртку и мурчал, мурчал без остановки.
У магазина меня ждала тётя Оля. Увидев котёнка, она всплеснула руками:
— Ай-яй-яй, Господи, всё-таки один выжил!
— Вы знали? — спросил я.
Тётя Оля виновато опустила глаза.
— Я слышала, Дим. Ещё в конце августа, когда всё случилось. Котята в сарае пищали. Муся же перед гибелью окотилась, месяца за полтора до аварии. Котята в сарае остались, дверь была приоткрыта. Я хотела залезть, забрать их, а потом думаю — ну как я в чужой сарай полезу? У нас село маленькое, не любят этого, скажут — воровка. Я и не решилась. А через пару дней писк прекратился. Я думала, все погибли.
Она перекрестилась.
— Видно, один выжил. Прятался, чем-то питался, может, мышей ловил. А теперь эти ироды приехали, нашли. Прости меня, Господи.
Я посмотрел на котёнка. Он уже не дрожал, только мурчал и жмурился.
— В магазине коробку найдём? — спросил я.
— Найдём, конечно, — засуетилась тётя Оля. — Сейчас молока налью, тряпку постелим. До обратной дороги посидит.
Мы зашли в магазин. Люба, увидев котёнка, ойкнула и полезла гладить. Котёнок на руки к ней не пошёл, но и не зашипел — только смотрел настороженно. Тётя Оля принесла картонную коробку из-под печенья, постелила на дно старую тряпку, налила в блюдечко молока. Я поставил котёнка в коробку. Он понюхал молоко, потом принялся лакать жадно, захлёбываясь.
— Проголодался, бедолага, — вздохнула тётя Оля. — Ты забирай его, Дим. Доброе дело сделал. Теперь я понимаю, чего Муся тебя ждала. Она мать. Она детей своих спасала.
Я молчал. Смотрел на котёнка и думал о трёхцветной кошке на обочине.
Через час, разгрузив хлеб и забрав накладные, я вышел к машине. Коробку с котёнком поставил на пассажирское сиденье, пристегнул ремнём, чтоб не упала. Котёнок уже напился, наелся хлебного мякиша и теперь спал, свернувшись клубочком на тряпке.
Я завёл мотор и выехал на трассу. До поворота оставалось меньше километра. Я знал, что сейчас увижу её. И боялся этого.
Я выехал на трассу и сразу почувствовал, как внутри всё сжалось. Коробка с котёнком стояла на пассажирском сиденье, он спал, иногда подёргивая во сне лапой, и тихонько посапывал. А я сжимал руль и смотрел только на дорогу, стараясь не думать о том, что ждёт впереди.
До поворота оставалось меньше километра. Потом метров пятьсот. Потом триста. Я не смотрел в ту сторону, упёрся взглядом в асфальт и считал про себя, чтобы отвлечься. Но когда до спуска осталось метров сто, я всё-таки повернул голову.
Она была там.
Сидела на своём обычном месте, у венка. Но в этот раз что-то изменилось. Она не сидела в своей неизменной позе, подобрав лапы и обернувшись хвостом. Она стояла. Стояла на всех четырёх лапах, навострив уши, и смотрела прямо на мою машину. Не на дорогу, не на другие автомобили, которых в этот час почти не было, а именно на меня.
Я сбросил скорость, хотя сам не понимал зачем. Остановиться? Проехать мимо? Сердце колотилось где-то в горле. Рядом завозился котёнок, видимо, проснулся от того, что машина замедлила ход.
Я принял решение. Включил поворотник и съехал на обочину, метрах в тридцати от того места, где стояла кошка. Заглушил двигатель. В кабине стало тихо, только слышно было, как потрескивает на морозе остывающее железо.
Кошка смотрела на меня. Я смотрел на неё.
Потом я открыл дверь и вышел. Котёнок в коробке завозился, пискнул тоненько, но я не взял его с собой. Пошёл один.
Снег скрипел под ногами. Морозный воздух обжигал лёгкие. Я сделал шаг, другой, третий. Кошка не двигалась, только следила за мной жёлтыми глазами. В них не было страха, не было злости. Было что-то другое, чему я даже не мог подобрать названия.
Я остановился шагах в пяти от неё.
— Муся, — сказал я тихо. Голос прозвучал хрипло, будто не мой.
Она моргнула. Медленно, по-кошачьи.
— Я забрал его, — сказал я. — Котёнка. Он жив. Я забрал его у тех людей. Он у меня в машине.
Я не знал, зачем это говорю. Понимал, что разговариваю с призраком, что это безумие, но остановиться не мог.
— Он будет жить у меня, — продолжал я. — Я отвезу его домой. Накормлю. Вылечу. Он маленький ещё, тощий совсем, но я выходию. Обещаю тебе.
Кошка смотрела на меня не отрываясь. И вдруг она сделала шаг. Один шаг в мою сторону. Потом другой. Я замер, не зная, что делать. Она подошла почти вплотную, остановилась у моих ног и подняла голову.
Я отчётливо видел каждую шерстинку. Трёхцветная окраска — белая, рыжая, чёрная. Зелёные глаза с желтизной, как у всех кошек. Уши чуть насторожены. Она смотрела на меня, и в этом взгляде не было ничего пугающего. Была благодарность. Или мне только казалось?
Потом она повернула голову в сторону машины, где в коробке сидел котёнок. Посмотрела туда долгим взглядом. И снова на меня.
— Не волнуйся, — сказал я. — Всё будет хорошо.
Кошка моргнула ещё раз. И пошла. Не в сторону леса, не в сторону дома, а вдоль обочины, туда, где начинались посадки. Шла она медленно, не спеша, и каждый её шаг отпечатывался в моей памяти.
Я смотрел ей вслед. Она прошла метров десять, потом остановилась, обернулась, посмотрела на меня в последний раз. А потом сделала шаг в сторону деревьев и исчезла.
Просто растворилась в воздухе. Не ушла за стволы, не спряталась в кустах, а именно исчезла — будто её и не было.
Я стоял на обочине и смотрел на пустой снег. Там, где только что прошла кошка, не было ни одного следа. Снег лежал ровный, нетронутый, только мои собственные следы тянулись от машины.
Сколько я так простоял — не знаю. Очнулся от того, что замёрз. Ноги начали коченеть, хотя я был в тёплых ботинках. Вернулся в машину, забрался в кабину, закрыл дверь.
Котёнок в коробке проснулся и смотрел на меня круглыми глазами. Я протянул руку, погладил его по тощей спинке. Он снова замурчал, громко и доверчиво.
— Ну что, Жорик, — сказал я. — Поехали домой.
Имя пришло само. Просто вспомнилось, как жадно он ел в магазине, как набросился на молоко. Жорик. Будет тебе Жорик.
Я завёл мотор, развернулся и выехал на трассу. Проезжая мимо того места, где ещё несколько минут назад стояла Муся, я глянул в зеркало заднего вида. Там было пусто. Только венок, присыпанный снегом, и белая целина вокруг.
Я нажал на газ и поехал домой. Всю дорогу котёнок просидел тихо, только изредка попискивал, а под конец заснул, свернувшись клубочком на своей тряпке.
Дома меня встретила Марина. Увидев коробку, она удивлённо подняла брови.
— Это что?
— Котёнок, — сказал я. — Спас от утопления.
Я рассказал ей всё. Про наследников, про ведро с водой, про тысячу рублей. Про Мусю рассказывать не стал — не хотел пугать. Просто сказал, что котёнок остался один в доме после гибели хозяев.
Марина слушала, а потом взяла коробку и понесла на кухню.
— Худой-то какой, — покачала она головой. — Надо покормить. Лизе пока не показывай, сначала обработаем, вдруг блохи.
Вечером мы мыли Жорика в тазу с тёплой водой. Он не вырывался, только смотрел на нас преданными глазами и мурчал. Марина вычесала из его шерсти репьи, я держал. Потом завернули в полотенце, и он уснул у батареи.
Лиза, когда увидела его утром, завизжала от восторга. Жорик, несмотря на усталость, дал себя погладить и даже лизнул дочкину руку.
А я смотрел на них и думал о трёхцветной кошке, которая семь дней сидела на обочине и ждала. Ждала, пока кто-то придёт и спасёт её детёныша. И дождалась.
Пять лет пролетело как один день. Я всё так же вожу хлеб, маршрут мой не менялся, и каждую неделю я приезжаю в Красивое. Село почти опустело за эти годы, магазин работает через день, но Люба с тётей Олей ещё держатся. Тётя Оля постарела, сгорбилась, но тряпку из рук не выпускает — без дела сидеть не умеет. Люба вышла замуж, родила, теперь прибегает в магазин урывками, пока свекровь с ребёнком сидит.
А Жорик вымахал в огромного кота. Из тощего облезлого комочка, который помещался на ладони, получился зверь весом под восемь килограммов. Шерсть лоснится, пузо отвислое, хвост трубой. Ест он за троих, видимо, до сих пор отъедается за голодные месяцы своего кошачьего детства. Спит он всегда в ногах у Лизы. Забирается на кровать, укладывается поперёк одеяла и урчит так, что кровать дрожит.
Лиза без него уже жизни не представляет. Она выросла, ей тринадцать, и она ходит в обычную школу. Да, не всё гладко — левая рука не до конца поднимается, и при ходьбе она чуть прихрамывает, но это такая мелочь по сравнению с тем, что нам обещали врачи. А обещали они, честно говоря, мало хорошего. Говорили, что ребёнок будет прикован к коляске, что речь будет плохая, что учиться придётся на дому.
А Лиза бегает. Пусть прихрамывая, пусть падая иногда, но бегает. Сдаёт экзамены, спорит с матерью из-за длины юбок, слушает какую-то свою музыку в наушниках и тащит в дом всех окрестных кошек. Жорик чужих не любит, шипит на них, гоняет, но Лизе позволяет всё. Она его может и спеленать, и в коляску посадить, и шапку надеть — он терпит, только вздыхает тяжело и косит глазами в мою сторону, будто жалуется.
Марина говорит, что это чудо. Врачи в поликлинике разводят руками: реабилитация, говорят, дала неожиданно хорошие результаты, но таких случаев у них мало. А я знаю, что это за чудо. Я каждую пятницу, проезжая мимо того поворота, смотрю в ту сторону и мысленно благодарю трёхцветную кошку.
В эту субботу мы поехали в Красивое всей семьёй. Марина настояла. Она у меня с самого начала знала всю историю, я ей рассказал, когда Жорик уже обжился у нас. Рассказал и про Мусю, и про то, как она исчезла, и про котёнка в коробке. Марина слушала молча, а потом сказала:
— Ты знаешь, я всегда верила, что у животных тоже есть душа. И что они своих не бросают.
Больше мы к этому не возвращались, но я видел, что она запомнила.
Сейчас Марина стоит у машины, придерживая рукой округлившийся живот — у нас будет второй ребёнок. Лиза выскочила первой, за ней выпрыгнул Жорик. Мы взяли его с собой, хотя обычно котов в такие поездки не берут. Но сегодня был особенный день.
— Пап, а тут жила та самая кошка? — спросила Лиза, оглядывая спуск.
— Здесь, дочка.
Я подошёл к тому месту. Венка давно нет, и цветов никаких не осталось. Только трава, пожухлая за зиму, и обочина, всё та же, по которой пять лет назад ходила трёхцветная кошка.
Я достал из пакета, который захватил из дома, маленькую игрушечную мышь — купил в ларьке специально. И пластиковую мисочку. Насыпал в неё корма, поставил у самой бровки, туда, где обычно сидела Муся. Мышь положил рядом.
— Это ей, — сказал я Лизе. — Подарок.
Лиза серьёзно кивнула. Она уже большая, всё понимает. Мы рассказывали ей про Жорика, про то, как он попал к нам. Про Мусю тоже рассказывали, но без подробностей — зачем ребёнку знать про призраков.
Жорик, который всё это время сидел у ног Лизы, вдруг насторожил уши, повёл носом и негромко мяукнул. Не так, как мяукают коты, когда просят есть, а как-то по-особенному, тонко и жалобно. Он посмотрел в сторону посадок, туда, где пять лет назад исчезла трёхцветная кошка, и замер.
— Что он там видит? — спросила Марина.
— Не знаю, — ответил я. — Может, чувствует что.
Я тоже посмотрел в ту сторону. Между деревьями мелькнула какая-то тень, или мне показалось? А может, просто ветер качнул сухую ветку. Я напряг зрение, но нет — пусто. Только снег, деревья и тишина.
— Пойдёмте, — сказала Марина, беря Лизу за руку. — Холодно.
Мы пошли к машине. Жорик обернулся ещё раз, посмотрел на то место, где стояла миска с кормом, и вдруг громко, протяжно мяукнул. Потом встряхнулся, поднял хвост трубой и потрусил за нами.
Я сел за руль, завёл мотор. Марина с Лизой устроились сзади, Жорик улёгся у них на коленях.
Перед тем как тронуться, я в последний раз глянул в зеркало заднего вида. Обочина была пуста. Только миска с кормом белела на снегу, да игрушечная мышь лежала рядом, чуть припорошённая свежим снежком, который пошёл с утра.
Я выехал на трассу. В зеркале мелькнул поворот, потом скрылся из виду. А я всё думал о том, что случилось пять лет назад. О кошке, которая сидела на обочине и ждала. О том, как я, сам не зная зачем, пошёл в тот двор и отдал последние деньги. О том, как Жорик сейчас мурчит на заднем сиденье, пригревшись у дочкиных ног.
Марина права. У животных есть душа. И они умеют быть благодарными. По-своему, по-кошачьи, но умеют.
Я нажал на газ и повёл машину домой. Впереди был выходной, горячий обед и ещё один день обычной жизни, в которой случилось маленькое чудо. Или не маленькое. Кто знает, как измерять чудеса.