— Нина! Нина, там телефон звонит! — Галина Петровна стояла в коридоре и тыкала пальцем куда-то в сторону кухни. — Совсем оглохла, что ли?
— Мам, я слышу! — Нина вышла из ванной, на ходу вытирая руки о полотенце. — Кто там?
— А я знаю?! Я тебе что, секретарша?
Нина взяла телефон. Незнакомый номер.
— Слушаю.
— Здравствуйте. Это Нина Сергеевна? Дочь Галины Петровны Колесовой?
— Да. А что случилось?
— Ваша мама сегодня ехала на электричке из Подольска. Она забыла чемодан. Жёлтый такой, большой. Мы его нашли.
Нина медленно повернулась к матери.
— Мам. Ты сегодня была в Подольске?
Галина Петровна вдруг стала смотреть в стену.
— Ну... заехала.
— Зачем?!
— По делу.
— По какому делу?! — Нина уже не старалась держать голос ровным. — Ты же говорила, что весь день дома сидишь! И чемодан — какой чемодан?! У нас нет никакого жёлтого чемодана!
— Есть.
— Где он был?
— На антресолях.
— Мама. — Нина прислонилась к стене. — Что ты везла в чемодане?
Галина Петровна поджала губы и отправилась на кухню. Нина пошла за ней.
— Мам, я спрашиваю.
— Вещи везла. Свои вещи. Имею право?
— Куда везла?
— К Тамаре.
Нина несколько секунд стояла молча.
— К тёте Тамаре? В Подольск? На электричке? С чемоданом на антресолях, о котором я вообще не знала?
— Не кричи на меня.
— Я не кричу! — Нина опустила голос. — Мам, тебе семьдесят два года. Ты в прошлом месяце давление поднимала до ста девяноста. Ты одна поехала в другой город, никому не сказала, и теперь у тебя потерян чемодан неизвестно с чем. Это нормально, по-твоему?
— Нормально. — Галина Петровна взяла чайник, поставила на плиту. — Я не маленькая.
— А что в чемодане?!
Молчание.
— Мама!
— Сервиз.
— Что?
— Сервиз чайный. Тот, который ещё бабушкин был. Я Тамаре везла — у неё внучка замуж выходит.
Нина закрыла глаза.
Бабушкин сервиз. Двенадцать чашек, блюдца, заварочник. Тот самый, который стоял в серванте всё её детство. Который она сама однажды в семь лет чуть не разбила — и мать не разговаривала с ней три дня.
— Мам, — сказала она тихо. — Это же... это же наш сервиз.
— Тамарин не меньше. Мы с ней вместе его получили, от мамы пополам. Я свою половину и везла.
— На электричке. В жёлтом чемодане. Одна.
— А с кем ещё? С тобой? Ты вечно занята.
Мужчина с того конца провода назвался Виктором. Работал в депо, нашёл чемодан под сиденьем, в нём — старая записная книжка с номером Нины. Сказал, что чемодан цел, можно забрать завтра утром.
Нина поблагодарила, положила телефон.
— Нашли, — сказала она матери. — Цел. Завтра поедем забирать.
— Вот и хорошо. — Галина Петровна разлила чай. — Садись.
— Мам, а ты понимаешь, что могло случиться? Чемодан могли вскрыть, сервиз мог...
— Не мог.
— Почему не мог?!
— Потому что я каждую чашку в полотенца замотала. В три слоя. — Галина Петровна спокойно подвинула Нине чашку. — Я не дура.
— Я не говорю, что ты дура. — Нина села. — Я говорю, что ты могла позвонить мне. Я бы отвезла.
— На твоей машине?
— На моей машине, да.
— Ты в прошлый раз везла меня к врачу и всю дорогу в телефон смотрела на светофорах. Я лучше на электричке.
Нина открыла рот и закрыла.
За окном начинало темнеть. На плите посвистывал чайник.
— Тамара знает, что ты без сервиза приехала?
— Знает. Расстроилась, конечно. Но я ей объяснила.
— И что ты ей объяснила?
— Что завтра привезу. — Галина Петровна поставила чашку. — Ты же сама говоришь — завтра поедем заберём.
Нина посмотрела на мать. На её прямую спину, на руки, которые уже подрагивали чуть заметно — совсем чуть, если не знать куда смотреть.
— Ладно. Завтра поедем.
Утром Виктор из депо перезвонил сам.
— Нина Сергеевна, тут такое дело... Я чемодан-то нашёл, а замок у него открыт был. Я, честно говоря, заглянул — думал, вдруг документы какие, чтоб хозяина найти.
— Понятно.
— Там сервиз, да? Чайный?
— Да.
Пауза.
— Одна чашка треснула. Я, наверное, когда переставлял... Вы уж извините.
Нина зажмурилась.
— Одна чашка.
— Да. Вот прямо пополам почти. Жалко, красивая такая, с золотым ободком.
— Ничего. Спасибо, что позвонили.
Она положила трубку и долго смотрела в стену.
Потом пошла к матери.
Галина Петровна сидела за столом и перебирала что-то в старой жестяной коробке из-под печенья — там у неё хранились нитки, пуговицы, старые квитанции. Нина с детства помнила эту коробку.
— Мам, одна чашка треснула.
Мать не сразу ответила.
— Которая?
— Виктор сказал — с золотым ободком.
Галина Петровна закрыла коробку.
— С розочкой на боку?
— Не знаю.
— Наверное, с розочкой. Там таких три было. — Она помолчала. — Это папина любимая была. Он всегда из неё пил.
Нина села напротив.
— Мам...
— Ничего. Чашка — это чашка. — Галина Петровна встала, поставила коробку на полку. — Собирайся, поедем.
Но Нина не вставала.
— Мам, ты зачем вообще сервиз везла? Прямо сейчас, так срочно?
— Тамарина внучка в субботу расписывается.
— Подождала бы, я бы на машине отвезла нормально.
— Ты бы нашла причину не везти.
— Это неправда.
— Правда, Ниночка. — Мать сказала это без злости, просто как факт. — Ты всегда находишь причину. То работа, то Данила, то машина не едет. Я уже не обижаюсь, просто сама стараюсь.
— Я не нахожу причин. Я занята.
— Я знаю, что занята.
Они помолчали.
— Собирайся, — повторила Галина Петровна. — Опоздаем.
В электричке было душно и пахло прогретым металлом. Нина взяла два билета, они сели у окна.
— Вот тут я и забыла, — сказала вдруг мать, кивнув на сиденье напротив. — На эту полку поставила, а когда выходила — не взяла. Замоталась.
— Как ты замоталась?
— Женщина рядом упала. Пожилая, сумки много. Я помогала ей встать, выходить помогала. Вот и вышла без чемодана.
Нина посмотрела на мать.
— То есть ты помогала чужой бабушке и забыла чемодан с бабушкиным сервизом.
— Выходит, так.
— Мам.
— Что — мам?
— Ничего.
Нина отвернулась к окну. За стеклом мелькали серые заборы, потом лес, потом опять заборы.
— Ты злишься, — сказала мать.
— Я не злюсь.
— Злишься. Я вижу.
— Мама, я не злюсь. Я... — Нина остановилась. — Я испугалась. Когда мне позвонили и сказали — забытый чемодан, Галина Петровна, электричка — у меня сначала вообще другое в голове мелькнуло. Плохое.
Мать помолчала.
— Это ты зря.
— Знаю, что зря. Но мелькнуло.
Электричка притормозила на маленькой станции. Вошли несколько человек, хлопнула дверь.
— Нин, — сказала мать негромко. — Я понимаю, что ты беспокоишься. Ты думаешь, я не понимаю?
— Не всегда.
— Понимаю. Просто я не хочу тебя лишний раз дёргать. У тебя своя жизнь, работа, Данила твой.
— Данила тут вообще ни при чём.
— При чём. Ты теперь всё время с ним, я рада, правда рада. Но ты стала... далеко.
— Мы живём в десяти минутах.
— Я не про расстояние.
Нина не ответила. Смотрела в окно. Мелькал лес.
— Пап умер три года назад, — сказала она наконец. — И ты ни разу не позвонила мне и не сказала — приедь, мне плохо. Ни разу.
— А ты ни разу не приехала просто так.
Это было правдой. Нина это знала.
— Мам...
— Не надо, Нин. — Мать взяла её за руку, коротко, и отпустила. — Мы обе такие. Колесовы. Сами справляемся.
— Иногда не надо справляться самим.
— Вот именно, — сказала мать. — Именно.
Электричка замедлялась. Депо было следующей остановкой.
Виктор оказался крупным мужчиной лет пятидесяти, с рыжими усами и виноватым видом. Чемодан стоял у него в каморке — жёлтый, с облупившимся уголком, действительно большой.
— Вот, цел практически. Только чашечка эта...
Он протянул её обёрнутой в тряпку. Галина Петровна развернула.
Чашка с золотым ободком и тремя маленькими розочками по боку. Трещина шла от края почти до донышка.
Мать долго на неё смотрела.
— Можно склеить, — сказал Виктор неловко. — Хороший клей возьмёте...
— Нет, — сказала Галина Петровна. — Не надо.
Она завернула чашку обратно в тряпку и убрала в карман пальто.
— Оставлю себе. Остальные Тамаре.
— Мам, — тихо сказала Нина. — Ты же говорила — это папина.
— Вот и оставлю. Пусть дома стоит. Треснутая, зато дома.
Обратно ехали молча. Чемодан стоял в ногах. За окном темнело раньше обычного — нашли тучи.
На подъезде к городу Галина Петровна достала из кармана свёрток с чашкой, подержала в руках.
— Знаешь, что я вспомнила? — сказала она. — Ты маленькая была, лет шесть. Полезла в сервант за конфетой, которую я спрятала. Чашку уронила. Не эту, другую. Я тогда так закричала на тебя...
— Ты три дня со мной не разговаривала.
— Помнишь?
— Помню.
— Дура я была, — сказала мать просто. — Три дня из-за чашки. А ты так смотрела... — Она покачала головой. — Папа мне потом говорил: Галя, она же ребёнок. А я всё — сервиз, осторожно, не трогай.
— Мам, ну это давно было.
— Давно. — Галина Петровна убрала чашку обратно. — А ты всё равно помнишь.
Электричка встала на конечной.
Они вышли, Нина взяла чемодан. Он был тяжёлый.
— Я отвезу тёте Тамаре сама, — сказала Нина. — В субботу. На машине. Не в светофор смотреть буду, а нормально.
Мать посмотрела на неё.
— Правда?
— Правда. И ты со мной поедешь. И там останемся, чай попьём. Из уцелевших чашек.
Галина Петровна взяла её под руку — первый раз за весь день.
— Ладно. Только я пирогов испеку. Тамара любит с капустой.
— Испеки.
Они пошли к выходу. Жёлтый чемодан стучал по асфальту.