Брат

— Ты вообще соображаешь, что наделала?!

Лариса поставила кружку на стол так, что чай выплеснулся на клеёнку. Она даже не посмотрела.

— Витя, я просто...

— Просто?! — Брат шагнул к ней через кухню. — Ты взяла у матери деньги на её похороны и потратила их на свой ремонт! Это — просто?!

За окном моросил октябрьский дождь. Хрущёвка на Садовой, третий этаж, облупившийся подоконник с треснувшим горшком герани — мать держала его тут лет двадцать, не меньше. Лариса смотрела на этот горшок и молчала.

— Она мне сама дала, — сказала наконец.

— Она дала, потому что ты ныла три месяца! — Витя не кричал — хуже, говорил ровно, почти спокойно. — У тебя потолок течёт, у тебя Денис без комнаты, у тебя то, у тебя сё. И она, семидесятилетняя женщина с пенсией девять тысяч, отдала тебе свои похоронные!

— Я верну.

— Когда?

Лариса не ответила. В коридоре скрипнула половица — мать прошла в комнату, сделала вид, что не слышит. Она всегда так делала: уходила, когда между детьми начиналось. Будто если не видишь — значит, не было.

— Ты хоть понимаешь, что она себе в еде отказывала, пока копила? — Витя взял со стола ложку, повертел и положил обратно. — Я приезжал в марте — в холодильнике хлеб и кефир. Спрашиваю: мам, ты чего не купишь ничего? Говорит: да я не голодная. Я не голодная! А она просто копила тебе на потолок!

— Витя, прекрати.

— Нет, ты скажи мне — как ты с этим живёшь? — Он смотрел на неё, и в глазах не было злости. Только что-то такое, от чего Ларисе стало куда хуже, чем от крика. — Ты приезжаешь раз в месяц, привозишь торт из магазина, сидишь час и уезжаешь. А она потом неделю рассказывает соседке, какая у неё хорошая дочь. Хорошая дочь.

Лариса взяла кружку. Чай давно остыл.

— Я работаю, у меня Денис, у меня...

— У всех что-то есть, Лар. — Он наконец сел, устало, как человек, который долго нёс тяжёлое. — У меня двое детей и ипотека. Я езжу каждую неделю. Починил ей кран, переклеил обои в прихожей, отвёз к врачу два раза. Не потому что мне делать нечего. Потому что она — мать.

За стеной тихо работал телевизор. Мать убавила звук — значит, слушала.

Лариса поставила кружку. Встала. Подошла к окну.

Двор внизу был пустой, только кошка пробежала вдоль забора и исчезла в кустах.

— Ты думаешь, я не знаю? — сказала она тихо, почти себе. — Думаешь, мне не стыдно?

Витя не ответил сразу. Подождал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Вот честно — не знаю.

Мать вышла из комнаты минут через десять. Тихо, как всегда — тапочки шаркали по линолеуму, халат застёгнут до верха, хотя в квартире было тепло.

— Витенька, ты чай будешь? — спросила она, будто ничего не слышала.

— Буду, мам.

Она поставила чайник, достала из шкафчика печенье — то самое, юбилейное, в жестяной коробке с розами. Лариса помнила эту коробку с детства. Мать держала в ней нитки, потом пуговицы, потом какие-то квитанции. Теперь — печенье для гостей.

— Лариска, садись, — сказала мать, не оборачиваясь.

Лариса села. Смотрела, как мать ставит чашки — старые, с золотым ободком, из серванта. Такие доставали только по случаю.

— Мам, зачем парадные, — сказал Витя.

— Дети приехали — уже праздник.

Она улыбнулась, и от этой улыбки у Ларисы что-то сдвинулось где-то внутри. Мать улыбалась так, как улыбаются люди, которые давно научились не показывать, что им больно. Ровно, тепло, чуть устало.

Витя поймал взгляд сестры. Ничего не сказал — только посмотрел.

Лариса опустила глаза на скатерть. Белая, с вышитыми маками по краям. Мать вышивала её ещё когда Лариса была в школе, по вечерам, после смены на заводе. Садилась вот так же на кухне, под абажуром, и вышивала. Говорила: пригодится.

Пригодилась.

— Ешьте, чего сидите, — сказала мать и присела на краешек стула — так, как садятся, когда не собираются задерживаться.

Чайник засвистел. Она встала налить.

И вот тут Лариса увидела: на запястье у матери — жёлтый синяк. Старый уже, на сходе. Витя заметил раньше — сидел, смотрел в стол.

— Мам, это откуда? — спросила Лариса.

— А, упала в ванной. Пустяки.

— Когда?

— Да недели три назад уже. Всё прошло.

Три недели назад. Когда Лариса не приезжала.

— Почему не позвонила? — Лариса не узнала собственный голос.

— Зачем тебя беспокоить, ты занятая. — Мать поставила чашки, разлила чай. — Витя приехал, помог. Всё нормально.

— Витя приехал.

— Ну да. — Она пожала плечами, совсем легко, будто речь шла о чём-то незначительном. — Он рядом был.

Витя молчал. Взял печенье, откусил, смотрел в окно.

— Мам, ты могла позвонить мне, — сказала Лариса.

— Могла, — согласилась мать. — Но ты бы расстроилась, стала бы переживать. Зачем?

Вот это было хуже всего. Не упрёк, не обида — просто спокойное: зачем тебя беспокоить. Лариса за столько лет так и не поняла, что страшнее — когда мать кричит или когда вот так, тихо, бережёт её от правды.

— Ты одна была в ванной, упала, и никто не знал, — сказала Лариса.

— Ну я же встала. — Мать улыбнулась. — Встала, дошла до дивана, полежала. Всё обошлось.

— А если бы не встала?

Мать промолчала. Взяла своё печенье, повертела в пальцах.

— Лар, — сказал Витя, не оборачиваясь от окна. — Она пролежала на полу минут сорок. Пока сама не смогла подняться.

В кухне стало очень тихо. Только чайник остывал на плите, чуть потрескивая.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лариса.

— Потому что я приехал на следующий день и она мне сказала. Не сразу, случайно проговорилась.

Мать поджала губы:

— Ну и зачем рассказывать, уже же прошло.

— Мама. — Витя наконец повернулся. — Ты одна в квартире упала и лежала на полу. Это не то, что проходит.

— Витенька, я не маленькая...

— Именно потому что не маленькая! — Он не повысил голос, но печенье отложил резко. — Именно поэтому я и говорю. Тебе семьдесят лет, ты одна, и никто из нас не знает, что с тобой происходит. Я — потому что не всегда успеваю. Она — потому что не приезжает.

Лариса не возразила.

Мать встала, пошла к плите — просто так, без причины, переставила чайник с места на место.

— Я думала поставить скамеечку в ванной, — сказала она вдруг, спиной к ним. — Витя обещал привезти.

— Привезу в субботу, — сказал он.

— Вот и хорошо.

Она говорила об этом так спокойно — скамеечка, суббота, — будто разговор шёл о покупке картошки. Лариса смотрела на её спину, на старый халат с вытертыми локтями, и думала: сколько ещё такого она не знает. Сколько всего происходило вот так — тихо, без звонков, без жалоб, пока она жила в получасе езды и находила причины не приезжать.

— Мам, — сказала она. — Я заберу тебя к нам. На месяц хотя бы.

Мать обернулась. Посмотрела на неё — долго, изучающе, как смотрят на человека, которому не сразу веришь.

— Денис не будет против?

— Я разберусь с Денисом.

Витя ничего не сказал. Только взял кружку и отпил чай.

Денис был против.

Лариса поняла это ещё в дверях — по тому, как муж стоял на кухне с телефоном и смотрел на неё поверх экрана. Она только успела снять куртку.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Денис, она одна падает в ванной и никому не говорит.

— Лар, у нас двушка.

— Я знаю, что двушка.

— Она будет спать где? На кухне?

— Мы с тобой переедем в зал, ей отдадим спальню. На месяц. Это не навсегда.

Он положил телефон на стол. Лариса знала этот жест — так он делал, когда собирался говорить долго.

— Слушай, я понимаю, что тебе Витя мозги прополоскал, — начал Денис. — Но давай честно: твоя мать — сложный человек. Ты сама говорила. Она лезет во всё, у неё своё мнение по каждому поводу, она...

— Денис.

— Я просто напоминаю твои же слова!

— Она упала и лежала на полу сорок минут, — сказала Лариса. — Одна. Никому не позвонила, чтобы не беспокоить. Вот и все мои слова.

Он замолчал. Взял телефон обратно, поставил на зарядку, хотя заряд был полный.

— Месяц, — сказал наконец.

— Месяц.

— И она не лезет к нам с советами насчёт ремонта.

— Хорошо.

— И насчёт Димки тоже.

— Договорились.

Он кивнул и вышел в комнату. Лариса осталась на кухне. Достала телефон, набрала Витю.

— Она согласилась? — спросил брат вместо приветствия.

— Я ещё не спрашивала. Сначала с Денисом разбиралась.

— И?

— Согласился. Со скрипом, но согласился.

Витя помолчал секунду.

— Лар, ты понимаешь, что это не решает проблему? Месяц пройдёт, она вернётся домой и снова будет одна.

— Понимаю.

— Надо что-то менять по-настоящему. Либо она переезжает к кому-то из нас насовсем, либо мы договариваемся по-другому. Я не могу один тянуть.

— Ты не один. Я...

— Лар. — Голос у него стал другим — не злым, просто очень прямым. — Ты взяла у неё деньги. Похоронные. Которые она копила, отказывая себе в еде. Я не говорю, что ты плохой человек. Я говорю, что ты должна это понимать.

Лариса не ответила сразу. Стояла у окна, смотрела на двор — те же кусты, тот же фонарь, что мигал и не мигал уже года три.

— Понимаю, — сказала она тихо.

— Деньги верни.

— Верну.

— Не потом. В этом месяце.

— Витя, у меня сейчас нет...

— Продай что-нибудь. — Он говорил спокойно, без жестокости, но и без мягкости. — Ты сделала ремонт на её деньги. Значит, есть что продать. Я не прошу всё сразу — договорись с ней на части. Но начни. Чтобы она знала, что ты помнишь.

Лариса прислонилась лбом к холодному стеклу.

За спиной вошёл Денис, открыл холодильник, закрыл. Вышел. Она не обернулась.

— Витя, ты когда-нибудь думал, что я просто не умею? — спросила она вдруг.

— Что не умеешь?

— Ну вот это всё. Приезжать. Быть рядом. Ты всегда умел, с детства. А я... я всегда находила причины. Не потому что не люблю её. Просто не умею.

Витя долго молчал.

— Это не про умение, — сказал он наконец. — Это про выбор. Каждый раз, когда ты не приехала — ты выбирала. Может, не специально. Может, не думая. Но выбирала.

Лариса отняла лоб от стекла. На стекле осталось мутное пятно.

— Я знаю, — сказала она.

И это, наверное, было первый раз за долгое время, когда она сказала это и не добавила ничего следом — ни оправдания, ни объяснения. Просто: знаю.

В субботу Лариса приехала к матери с утра. Без торта. Со старой сумкой на колёсиках, в которую сложила материны вещи сама — пока та сидела на кухне и делала вид, что читает газету.

— Много не бери, — говорила мать. — Я ненадолго.

— Я знаю, мам.

— И халат синий не клади, он старый совсем.

— Уже положила.

— Лариска, ну зачем старый-то...

— Мама. — Лариса вышла из комнаты с сумкой. Поставила у двери. — Собирайся.

Мать посмотрела на неё поверх газеты. Потом на сумку. Потом снова на Ларису.

— Ты чего такая серьёзная?

— Никакая не серьёзная. Просто едем.

Витя приехал к одиннадцати — привёз обещанную скамеечку для ванной, поставил, проверил. Пока возился, мать крутилась рядом и говорила, что и без скамеечки прекрасно обходилась. Витя не спорил.

Уходя, он задержался в дверях. Посмотрел на Ларису.

— Ты как? — спросил тихо, пока мать искала в комнате тапочки.

— Нормально, — сказала она. И добавила: — Я в понедельник переведу ей первую часть. С карточки.

Витя кивнул. Ничего не сказал — только кивнул, и этого было достаточно.

Мать вышла с тапочками в руках и сумкой через плечо — маленькой, своей, которую Лариса не просила брать.

— Ну что, поехали? — сказала она бодро, как человек, который давно был готов, просто ждал, пока спросят.

Лариса взяла сумку на колёсиках. Открыла дверь.

На лестничной клетке пахло старой краской и чьим-то супом с третьего этажа. Мать шагнула через порог, обернулась, привычно проверила — заперто ли. Дёрнула ручку дважды.

— Всё, — сказала она. — Порядок.

Они спускались по лестнице медленно — мать держалась за перила, Лариса шла рядом, чуть сзади. На втором этаже мать вдруг остановилась.

— Лар.

— Что?

— Спасибо, что приехала.

Лариса смотрела на её спину — на старое пальто с пуговицей, пришитой не в тон. Пришитой, видно, давно и наспех.

— Мам, я должна была раньше.

— Ну, — сказала мать просто. — Зато сейчас.

И пошла дальше вниз.