«Мама права, с тобой я деградирую! Ты сидишь в декрете и отупела!»
— Ты слышишь себя вообще? Мама права — ты отупела в этом декрете.
Я стояла в примерочной торгового центра. В руках — джинсы, которые наконец-то снова застёгивались. Дочке восемь месяцев. Я первый раз за полгода выбралась одна, на два часа.
Телефон у уха.
— Повтори, пожалуйста.
— Ну что повторить? Мама говорит — ты совсем перестала следить за собой, разговаривать не о чем, только про пюре и зубы. Я с тобой деградирую.
Я посмотрела на своё отражение в зеркале.
Бледная. Под глазами — круги. Джинсы всё-таки застёгиваются.
— Хорошо, — сказала я. — Приеду — поговорим.
Повесила джинсы обратно. Брать расхотелось.
Павел был дома.
Сидел за ноутбуком, рядом — кружка, пепельница с двумя окурками. Он курил только когда нервничал или когда звонила мать. Судя по запаху — звонила долго.
Маша спала в кроватке. Я заглянула — розовая, тёплая, сопит.
— Паш.
— А, приехала. — Не оторвался от экрана.
— Ты сказал, что деградируешь со мной.
— Ну, не то чтобы я так думаю. Просто мама заметила — ты стала какая-то... замкнутая. Неинтересная.
— Неинтересная.
— Ну, мы раньше говорили про кино, про политику, про всякое. А сейчас ты только про ребёнка.
Я сняла куртку. Повесила.
— Паш, она восемь месяцев. Она не спала три месяца подряд. Я не спала три месяца подряд.
— Ну, все через это проходят.
— Ты не проходил. Ты спал в соседней комнате.
— Я работаю! Мне надо высыпаться!
Я кивнула. Прошла на кухню. Выпила воды.
Молчала.
Зинаида Михайловна появилась в субботу.
Никто не звал. Позвонила в дверь в десять утра, когда Маша только-только уснула после ночи с температурой. Я открыла в халате, с термометром в руке.
— Ой, Танечка. — Взгляд сверху вниз, быстрый, как сканер. — Ну ты и вид.
— Маша болела, Зинаида Михайловна. Зубы.
— У всех зубы. — Прошла в квартиру, не разуваясь. — Паша дома?
— Спит ещё.
— Вот. — Она поставила сумку, повернулась ко мне. — Вот поэтому и проблемы. Муж спит, а ты в халате в десять утра. Себя запустила, дом запустила...
— Дом не запущен.
— Ну как же. Вон на подоконнике пыль.
Я посмотрела на подоконник.
Я мыла его три дня назад.
— И Паша мне говорит — с тобой скучно стало. Ты стала неинтересная. Это так нельзя, милая. Мужа надо удерживать.
Маша проснулась в соседней комнате и заплакала.
Я пошла к ней.
Зинаида Михайловна пробыла до обеда.
Учила меня, как пеленать — Маша давно не пеленается. Объяснила, что прикорм я ввожу не по правилам. Сообщила, что Павлу нужно больше мяса и меньше «этих ваших салатиков».
Павел сидел за столом и молчал. Иногда кивал.
Когда она уехала, я закрыла дверь и повернулась к нему.
— Паш. Нам надо поговорить.
— Мам просто беспокоится.
— Я знаю. Сядь.
Он сел. Взял телефон — привычным движением, как щит.
— Убери телефон, пожалуйста.
Он убрал. Нехотя.
— Я хочу сказать тебе несколько вещей. Спокойно. Без скандала. Ты готов слушать?
— Ну, говори.
— Ты сказал мне, что я отупела и стала неинтересной.
— Я же объяснил — это мама...
— Ты сказал это своими словами. По телефону. Я стояла в примерочной. Первый раз за полгода вышла одна на два часа.
Он молчал.
— Я не сплю нормально восемь месяцев. Встаю по два-три раза за ночь. Одна — потому что тебе надо высыпаться. Я не была у врача с января, потому что не с кем оставить Машу, а ты занят. У меня спина с третьего месяца беременности, я так и не дошла до невролога.
— Ну ты же не говорила...
— Говорила. Три раза. Ты кивал и смотрел в телефон.
Он открыл рот. Я подняла руку.
— Я не закончила.
Он закрыл.
— Теперь про деградацию. До декрета я работала старшим менеджером в логистической компании. Оклад — шестьдесят пять тысяч плюс премии. Суммарно в прошлом году до декрета я заработала восемьсот сорок тысяч.
— При чём тут это...
— При том. Пока я сижу дома, ты не платишь за няню — это минимум сорок тысяч в месяц. Не платишь за клининг — десять тысяч. Не платишь за доставку еды каждый день — ещё восемь. Итого я экономлю тебе пятьдесят восемь тысяч в месяц. За восемь месяцев — это четыреста шестьдесят четыре тысячи рублей. Молча. Без выходных.
Павел смотрел на меня.
— Ты это... подсчитала?
— Я старший менеджер. Считать — это моя профессия. Я не отупела. Я устала. Это разные вещи.
Тишина была долгой.
Маша возилась в кроватке — не плакала, просто гулила.
— И вот что ещё, — сказала я. — Твоя мама будет приходить к нам в гости. Я не против. Но если она ещё раз войдёт в мой дом и начнёт объяснять, как я веду хозяйство и удерживаю мужа — я попрошу её уйти. При тебе. Вежливо, но попрошу.
— Она обидится.
— Возможно. Но следующий раз, когда ты захочешь повторить мне её слова — вспомни эти цифры.
Он молчал ещё минуту. Потом встал. Прошёл к кроватке. Взял Машу на руки — неловко, он всегда брал её неловко.
— Ты к неврологу хочешь? — спросил он. Тихо.
— Хочу.
— В среду я дома с утра. Езжай.
— Хорошо.
— И... прости. За то, что сказал. Это было нечестно.
Я посмотрела на него с дочкой на руках. Он держал её осторожно, как что-то очень ценное.
— Я знаю, что устала, — сказала я. — Но я не неинтересная. Я просто сейчас занята самым важным.
— Знаю, — сказал он. — Я вижу.
В среду я поехала к неврологу.
Одна. На автобусе, с книжкой, как нормальный человек.
Павел сидел с Машей четыре часа. Когда я вернулась, на кухне пахло горелой кашей и детским присыпкой. Он выглядел как человек, который только что пробежал марафон.
— Ну как? — спросил я.
— Она не спит, — сказал он с выражением лёгкого потрясения. — Совсем. Я пел ей песни. Она смеялась.
— Добро пожаловать, — сказала я.
Зинаида Михайловна с тех пор звонит заранее. И в прихожей разувается.
Мелочь. Но иногда именно мелочи и решают всё.