Голос Элеоноры Марковны в трубке звучал не как речь любящей матери, а как зачитывание приговора. Сухим, лишенным эмоций тоном она чеканила слова:
— Давид, я звоню, чтобы предупредить. На торжественном приеме в честь вручения мне премии «Директор года» твоей спутницы быть не должно. Это элитарное мероприятие, и мне не нужны там… случайные люди. Выбирай выражения, когда будешь объяснять ей это.
Давид сжал телефон так, что пластик хрустнул. Он стоял на балконе их маленькой съемной квартиры, глядя на то, как его жена, Мила, внизу бережно высаживает цветы в палисаднике.
— Спутницы? Мама, Мила — моя жена. Мы вместе семь лет! За что ты её так ненавидишь? Она никому не сделала ничего плохого.
— Я ненавижу не её, а её происхождение и то, что она сделала с тобой, — отрезала Элеонора. — До встречи с этой… цирковой артисткой у тебя было будущее в совете директоров холдинга. А теперь? Ты работаешь простым инженером и живешь в хрущевке. Она — якорь, Давид. Хищница, которая присасывается к породистым мужчинам, чтобы обеспечить себе старость. Я таких вижу насквозь.
Связь оборвалась. Давид продолжал стоять, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Мила не была «цирковой артисткой». Она была бывшей гимнасткой, которая после травмы открыла маленькую студию детской хореографии. Она была светом в его жизни, полной графиков, отчетов и материнского контроля. Но для Элеоноры Марковны, владелицы огромной риелторской империи, не существовало людей без «родословной» и солидного банковского счета.
Всё началось семь лет назад, когда Давид, задыхаясь от гиперопеки матери, забрел в парк и увидел Милу, тренирующуюся на траве. В ней было столько жизни и свободы, что он влюбился мгновенно.
Когда он впервые привел её в огромный, похожий на музей дом Элеоноры Марковны, та даже не предложила Миле сесть. Стоя посреди гостиной, мать окинула девушку презрительным взглядом и бросила Давиду:
— Убери это отсюда. Это недоразумение в моем доме находиться не будет.
Давид тогда сделал выбор. Он ушел, хлопнув дверью. Отказался от наследства, от должности вице-президента, от дорогих машин. Начинал с нуля. Снимал углы, брал подработки, ночами чертил чертежи. Мила всегда была рядом — поддерживала, верила в него, пекла пироги из самых дешевых продуктов и никогда не жаловалась. Они справились. Купили свою квартиру, пусть и не в центре, открыли её студию. Год назад у них родился сын, Артемка.
Элеонора Марковна узнала о внуке из газетной светской хроники (корреспондент случайно заснял Давида с коляской). Она позвонила сыну, впервые за шесть лет.
— Привези мальчика. Я хочу его видеть. Но только мальчика. Её чтобы духу здесь не было.
Давид начал возить Артемку к бабушке раз в месяц. Это были странные визиты. Элеонора осыпала внука дорогими подарками, игнорировала вопросы Давида о Миле, а самого сына держала на расстоянии, словно он был наемным водителем.
И вот — премия. Грандиозный прием, вся деловая элита города. И ультиматум.
Давид долго не решался сказать Миле. Она, заметив его состояние, подошла сама, обняла его за шею.
— Это твоя мама, Давид. Иди. Поздравь её. Для неё это важно. Я не обижаюсь. Мне даже легче — не придется весь вечер делать вид, что я вписываюсь в общество акул бизнеса.
В ту ночь Давид не спал. А утром набрал номер матери. Голос его был тверд, как сталь.
— Элеонора Марковна. Если моей жены не будет на приеме, меня тоже не будет. Либо ты принимаешь нас как семью, либо не принимаешь вообще. У меня больше нет времени на твои капризы.
Трубка взорвалась криком:
— Ты… предатель! Она просто ждет, пока я умру, чтобы заполучить мои активы! Эта девка тебя использует!
Через два дня мир рухнул. Звонок из больницы. У Элеоноры Марковны обширный инсульт. Полная парализация правой стороны, речь утрачена. Врачи давали мрачные прогнозы.
Давид примчался в палату. Его мать, всегда такая безупречная и сильная, лежала, прикованная к кровати, маленькая и беспомощная. В её левом, не затронутом болезнью глазу, плескался ужас. Увидев сына, она замычала, попыталась дотянуться до него здоровой рукой. В этом мычании Давиду слышалось: «Это всё она! Это Мила наложила на меня проклятие!».
Несмотря на всё, Давид забрал мать к себе. Квартиру матери он начал сдавать, чтобы оплачивать сиделок и реабилитацию. Сами они потеснились в «трешке», Мила без единого слова уступила Элеоноре Марковне самую большую комнату.
Первые недели Мила справлялась. Она готовила диетические блюда, мыла свекровь, меняла белье. Но Элеонора становилась всё более капризной. Еда — отрава, вода холодна, телевизор слишком громок. Она могла звать Давида по десять раз за вечер своими невнятными звуками, а когда он приходил, яростно жестикулировала здоровой рукой, указывая на Милу. В её взгляде читалось: «Она меня морит голодом! Она издевается надо мной, пока ты на работе!».
Ад начался, когда Элеонора Марковна, несмотря на паралич речи, сохранила острый ум и ненависть. В палату к ней повадилась её давняя подруга и партнер по бизнесу, Зинаида Львовна. Та подливала масла в огонь:
— Нонночка, ты же видишь, как эта девка тебя ненавидит. Она тебе яд в чай подливает. Я видела, как она улыбается, когда тебе плохо.
— Хватит! — Давид взорвался, когда Зинаида Львовна начала учить Милу, как правильно менять подгузник. — Зинаида Львовна, вы здесь гость. А Мила — единственная, кто реально ухаживает за матерью.
— Ухаживает?! — взвизгнула та. — Да она ждет, пока твоя мама умрет, чтобы захапать наследство! Вы все ей мешаете!
Яд начал действовать. В голове Давида поселились сомнения. Он установил дома скрытые камеры с диктофонами. Ночью, умирая от стыда, прослушивал записи.
Ни тени жестокости. Зато он услышал кое-что другое.
— Кашу я просила гречневую, дрянь ты этакая! — Зинаида Львовна врывалась в комнату и начинала орать на Милу. — Ты вообще глухая? Специально не ту варишь? Чай холодный! Подлить яду не забыла? Всё равно я тебя выживу из этого дома, крыса цирковая!
На следующий день Давид уехал с работы пораньше. Пришел домой и застал, как Мила поднимала Элеонору Марковну с кресла, поправляла плед, а та пыталась укусить невестку за руку. Он стоял в дверях и смотрел. И понимал, как чудовищно ошибался. Сомнений больше не осталось.
Он обратился в лучший частный пансионат, где Зинаиде Львовне было запрещено появляться. Квартиру матери продолжал сдавать, а деньги шли на оплату её проживания и ухода.
На прощание Элеонора Марковна, когда санитары грузили каталку в машину скорой помощи, выкрикнула невнятные звуки, которые её лицо исказили в гримасе гнева. Она, видимо, пыталась сказать: «Я тебя проклинаю! Ты предал меня ради этой девки!». Но в пансионате её встретила тишина и покой. Давид никогда больше не сомневался. Дома его ждала Мила, спокойная, с чуть уставшими глазами, но впервые за долгое время — с лёгкой улыбкой. А в пансионате Элеоноре Марковне предстояло провести остаток своих дней, в тишине и эхе пустых комнат, которые она так любила.
Игорь понял: настоящая семья — это там, где есть любовь и уважение. Даже если ради этого пришлось сделать сложный выбор.