Завещание лежало в руках нотариуса аккуратно, в прозрачном файле. Мамин почерк — или то, что от него осталось.
Валентина смотрела на документ и думала только об одном: мама не умела так держать ручку последние два года.
Это был ноябрь, и они с сестрой сидели в нотариальной конторе на Садовой.
Людмила прилетела из Екатеринбурга — первый раз за три года.
Сидела прямо, в хорошем пальто, с ровными волосами и тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они заранее знают, чем закончится разговор.
— Квартира, дача, вклад, — читал нотариус. — Всё завещано Востриковой Людмиле Ивановне.
Валентина молчала.
— Подписано третьего сентября, — добавил нотариус. — За двадцать один день до смерти.
Двадцать один день. В сентябре мама уже не узнавала Валентину через раз. Спрашивала: «Ты кто?» — и смотрела мимо.
Звала каких-то людей, которых Валентина не знала. Один раз приняла её за свою покойную мать и долго рассказывала ей про войну.
Три года деменции.
Три года Валентина приходила каждый день — с восемнадцати до двадцати одного, иногда оставалась ночевать, когда маме было плохо.
Покупала лекарства — семь наименований, сорок тысяч в месяц из собственной зарплаты.
Нанимала сиделку на дневные часы — ещё тридцать пять тысяч. Её зарплата бухгалтера составляла девяносто тысяч. Считайте сами.
Людмила звонила по воскресеньям. Иногда.
— Ты понимаешь, что мама к тому времени уже не понимала, что подписывала? — произнесла Валентина тихо.
— Завещание удостоверено нотариусом, — Людмила ответила ровно. — Рита Аркадьевна подтвердила дееспособность.
Рита Аркадьевна. Марголина. Нотариус, которая оформила документ.
Валентина узнала позже — старая знакомая Людмилы, учились вместе на юрфаке лет тридцать назад.
— Валя, — сказала Людмила перед тем, как выйти из конторы, — ты три года за ней ухаживала, я понимаю. Это тяжело. Но мама сделала свой выбор. Прими.
— Она не могла сделать выбор, — сказала Валентина. — Она не помнила, как меня зовут.
Людмила уехала в тот же день. Самолёт в девятнадцать двадцать.
Адвоката Валентина нашла через неделю.
Алексей Борисович Шаров, шестьдесят два года, специализация — наследственные и семейные споры, лауреат нескольких профессиональных премий, сухой человек с хорошей памятью на детали.
— Завещание можно оспорить, если наследодатель в момент подписания не мог понимать значения своих действий, — сказал он сразу. — Статья 177 Гражданского кодекса. Для этого нужна посмертная судебно-психиатрическая экспертиза. Суд назначает её по ходатайству. Вопрос — есть ли медицинская документация, подтверждающая состояние матери на момент сентября?
— Есть, — ответила Валентина. — Три года наблюдения в психоневрологическом диспансере. Выписки ежеквартальные. Диагноз — деменция альцгеймеровского типа, тяжёлая стадия. Последняя запись — август, за месяц до завещания.
Адвокат посмотрел на неё.
— Принесите всё.
Валентина принесла. Стопка документов высотой двенадцать сантиметров — она измерила.
Выписки из ПНД, чеки на лекарства, договоры с сиделкой, выписки с банковской карты за три года.
Каждый поход в аптеку, каждый платёж.
Она сохраняла всё — не потому что готовилась к суду, а потому что была бухгалтером и иначе не умела.
— Это хорошо, — сказал Алексей Борисович.
Суд шёл восемь месяцев. Экспертиза длилась четыре.
Психиатрическая комиссия изучала медицинские документы, разговаривала с врачами ПНД, с лечащим неврологом, с сиделкой.
Заключение: «На дату третьего сентября истекшего года Вострикова Ирина Семёновна, восемьдесят два года, страдала деменцией тяжёлой степени с выраженным когнитивным дефицитом.
С высокой степенью вероятности не могла в полной мере осознавать значение своих действий и руководить ими».
На заседании, когда зачитывали заключение, Людмила сидела прямо. Валентина смотрела на стол.
Нотариус Марголина получила запрос от нотариальной палаты. Дисциплинарная комиссия.
Судья отменил завещание.
Без завещания вступало в действие наследование по закону. Статья 1142 Гражданского кодекса: наследники первой очереди — дети.
Обе дочери. Поровну.
Квартира в Москве делилась на две части: Людмиле — половина, Валентине — половина. Дача под Серпуховым — пополам.
Вклад в банке — пополам.
Но Алексей Борисович на этом не остановился. Он подал отдельный иск о взыскании расходов на уход.
— Если один из наследников в течение длительного времени нёс расходы на содержание наследодателя, не получая компенсации, суд может это учесть при разделе, — объяснил он. — Есть практика. Ваши чеки за три года — это конкретные суммы.
Суд частично удовлетворил этот иск.
Людмила выплатила Валентине компенсацию за два года доказанных расходов. Сумма — восемьсот сорок тысяч рублей.
Плюс половина стоимости недвижимости по рыночной оценке, поскольку квартира была продана по соглашению сторон.
Сестры не разговаривают с тех пор. Людмила звонила один раз — через три месяца после суда. Сказала: «Ты сломала семью».
Валентина ответила: «Семья сломалась, когда ты не приехала три года».
Повесила трубку.
На деньги от продажи квартиры и компенсации Валентина купила однушку в Подольске — тридцать два метра, второй этаж, хорошие соседи.
Первый раз за три года она просыпается по утрам без тревоги.
Не думает: «Как мама сегодня?» Не едет через весь город в восемнадцать ноль-ноль.
Ей пятьдесят восемь. Она не знает, что будет дальше. Но знает одно: три года она делала то, что должна была.
Не ради наследства — она тогда даже не думала об этом. Просто потому что мама была мамой.
И когда всё оказалось нечестным — она не приняла это как данность.
Бухгалтеры умеют считать. А ещё — умеют документировать.
С любовью💝, ваш Тёплый уголок
Скажите мне честно: вы бы решились оспорить завещание?
Или посчитали бы, что «лучше не связываться» — и что думаете о тех, кто выбирает доказывать правду до конца?
