— Ты что, с дуба рухнула?! — Вера Николаевна швырнула кольцо на кухонный стол. Золото звякнуло о клеёнку и откатилось к солонке. — Это не твоё! Это моё! Я сорок лет берегла!
Алёна стояла у плиты и не оборачивалась. Помешивала суп — медленно, как будто ничего не происходило.
— Мама дала мне его перед отъездом. Сама, без принуждения.
— Бабушка старая! Она уже не понимает, что даёт!
— Ей семьдесят два. Не выдумывай.
Вера Николаевна схватила кольцо, сжала в кулаке.
— Значит, так. Ты это кольцо вернёшь. Сегодня. Лично поедешь и вернёшь.
Алёна наконец обернулась.
— Нет.
Одно слово. Тихое. Мать, кажется, не сразу его услышала.
— Что ты сказала?
— Нет. Мама Клавдия подарила его мне. При свидетелях. При тёте Тамаре и при Коле. Если хочешь — позвони, спроси.
— Какие свидетели?! Это семейная реликвия! — Вера Николаевна шла уже к холодильнику, дёргала дверь, будто там прятался ответ. — Бабушка всегда говорила, что это кольцо моей бабки! Моей! Ты понимаешь?!
— Понимаю. Она и объяснила, почему отдаёт именно мне.
Мать замерла.
— Что?
Алёна выключила конфорку.
— Говорит, ты его всё равно продашь. Как продала серёжки.
В кухне стало очень тихо. Только холодильник гудел.
Клавдия Матвеевна жила в Балашихе, в хрущёвке с кривой дверью и геранями на каждом подоконнике. Алёна приехала к ней три недели назад — просто так, без повода. Привезла облепиховое варенье и батон.
— Садись, чего стоишь, — сказала бабушка и полезла в буфет.
Они пили чай из разных кружек — у Клавдии Матвеевны была толстая, советская, с отбитой ручкой. Говорили ни о чём. Про погоду, про соседа Геннадия, который снова завёл собаку и снова потерял.
А потом бабушка встала, ушла в комнату. Вернулась с маленькой коробочкой из-под леденцов.
— На вот.
Алёна открыла. Кольцо было старое — золото потемневшее, с маленьким красным камешком. Рубин или стекло, не разобрать.
— Баб, ты что?
— Бери, говорю. Это ещё от моей мамы. Она его со своей свадьбы носила. — Клавдия Матвеевна опустилась на табурет. — Верке не давай. Продаст.
— Не продаст она.
— Алён. Серёжки помнишь? Которые дед на мой юбилей подарил?
Алёна помнила. Пропали два года назад. Мать сказала — потеряла. Потом тётя Тамара видела в ювелирном что-то похожее в витрине.
— Бери, — повторила бабушка. — Ты хоть приедешь потом. Покажешь.
— Серёжки я не продавала! — Вера Николаевна уже кричала. — Ты откуда это взяла?! Мать наговорила?! Она выжила из ума, не видишь?!
— Тётя Тамара видела.
— Тамарка всю жизнь врёт! Она с рождения завидует!
Алёна взяла кольцо со стола. Опустила в карман халата.
— Мам. Я не собираюсь спорить. Бабушка отдала его мне. Я его оставлю себе.
— Ты! — Мать ткнула пальцем. — Ты всегда к ней ездишь! Всегда! Подлизываешься! А я, значит, своя мать — и в стороне?!
— Ты к ней не едешь.
— Я работаю! Я кручусь! У меня ноги к вечеру не ходят!
— Мама Клава тоже помнит, кто приезжает.
Вера Николаевна открыла рот. Закрыла. Взяла тряпку, стала тереть стол — без видимой причины, яростно.
— Значит, ты так. Значит, мать для тебя — пустое место.
— Я этого не говорила.
— Сказала! Что я не езжу! Что я забыла!
— Мама. — Алёна говорила медленно. — Бабушка звала тебя на Новый год. Ты не приехала. На её день рождения — не приехала. Когда она в марте лежала с температурой три дня — ты позвонила один раз.
— Я занята была!
— Я тоже занята. Но езжу.
Тряпка упала на пол.
Ночью Алёна лежала и смотрела в потолок. Муж Серёжа сопел рядом — он привычно не лез в её дела с матерью. Умный человек.
Кольцо лежало на тумбочке. Алёна взяла его, повертела. Камешек в полутьме казался почти чёрным.
Бабушка когда-то рассказывала про него. Что прадед выменял его на базаре в сорок шестом году — на две пачки махорки. Принёс домой, сказал: вот, носи. Прабабка надела и не снимала до конца жизни.
Алёна надела кольцо на палец. Маловато — на безымянный не лезло, только на мизинец.
На следующей неделе надо было ехать к Клавдии Матвеевне. Привезти ей гречки и посидеть.
Мать не разговаривала три дня.
На четвёртый пришла на кухню, когда Алёна пила кофе, и встала в дверях.
— Алёна.
— Да.
— Позвони бабке. Спроси, можно я приеду.
Алёна поставила кружку.
— Сама позвони. Ты её дочь.
— Она трубку не берёт. — Мать поджала губы. — Обиделась, наверное.
— За что?
— Ты же знаешь, мы поругались весной. Из-за дачи.
— Помню. Ты три месяца не звонила.
Вера Николаевна подошла к окну. Постояла.
— Я не умею первой. Ты же знаешь.
— Знаю.
— Помоги.
Алёна помолчала. Взяла телефон. Нашла номер.
— Звони. Просто скажи: мам, привет. Как ты. Можно приеду.
— А если она...
— Баба Клава не умеет долго держать. Ты же знаешь.
Мать взяла телефон. Долго на него смотрела. Нажала вызов.
— Мам... — голос сел. — Привет. Это я. Вера.
В трубке что-то ответили. Тихо, но слышно.
Вера Николаевна отвернулась к окну, но плечи у неё стали другие — ниже, мягче.
— Ну и хорошо, — пробормотала она в трубку. — Ну и приеду... В субботу. Да. Привезу пирог, какой скажешь.
Алёна взяла свою кружку и вышла.
В коридоре она остановилась и посмотрела на кольцо на мизинце. Красный камешек — рубин или стекло, так и не понять — поймал свет из окна и на секунду вспыхнул.
Будто бы прабабка подмигнула. Сквозь восемь десятков лет.