Часть 1
Солнце, огромный багровый шар, медленно катилось к краю небосвода, окрашивая мир в цвета угасающего дня — алые, пурпурные, почти чёрные. Тёплый порывистый ветер метался над долиной, играя с травой — мягкой и послушной. Он прижимал её к земле, почти ласкал, а затем резко отбрасывал, будто в приступе внезапного раздражения, пытаясь вырвать из почвы.
Стремительный родник, словно хранитель вековых тайн, выбивал из обточенного веками камня ледяные струи, звенящие в тишине. Их звон, чистый и холодный, казался насмешкой над теплом жизни, угасающей здесь, на этой земле.
Воздух, нагретый за день, обжигал нежную кожу молодой графини, лежащей на траве, своим жарким, сухим дыханием. Ветер перебирал её русые локоны, скользил по шее, оставляя после себя лёгкую прохладу — мимолётное облегчение, столь же недолговечное, как и сама жизнь, ускользающая из её синих глаз.
Наступали сумерки, и тепло постепенно угасало, уступая место прохладе наступающей ночи.
Она лежала, беспомощная, не в силах противостоять неизбежному. Ноги и руки сковала тяжёлая, свинцовая слабость — она ощущалась как плотный ледяной покров, сковывающий каждое движение. Багровые пятна, словно письмена судьбы, медленно расползались по ткани платья, пропитывая его вязкой тёплой влагой. Одна капля за другой падала на траву — будто само время, бесстрастное и неумолимое, отсчитывало последние удары её сердца: глухие, размеренные, точно погребальный звон. Волосы, утратившие былую лёгкость, прилипли к мокрым горячим щекам, став скорбным венцом её страданий.
Она едва дышала — прерывисто, с хрипом — и не сводила взгляда с мужа Филиппа. Его глаза были так близко, и в них читалась та же боль, тот же страх, что терзали её сердце. Её пальцы, ледяные и дрожащие, из последних сил сжимали его большие ладони — последнюю опору в этом рушащемся мире. Силы и жизнь медленно покидали её, но в глазах всё ещё горел свет — тусклый и дрожащий, словно пламя свечи на ветру.
— Филипп… я ухожу… — едва слышно прошептала она, и голос её дрогнул, как последний луч заката.
Лицо Филиппа исказилось от безысходного отчаяния. Воздух вокруг стал густым, давящим, словно сам мир замер в ожидании. Он медленно наклонился и нежно поцеловал её в бледные, чуть дрожащие губы. Дыхание перехватило — острая боль пронзила его насквозь, оставив в плену невыносимой муки, от которой, казалось, не было спасения.
С каждой секундой она отдалялась, и он остро чувствовал это — словно само время, величественно растягиваясь, уносило её всё дальше в неведомую даль: прочь от него, в мир, куда не достигал ни взгляд, ни зов, ни надежда.
— Габо! — выдохнула она.
Собака рванулась к ней и ткнулась носом в ладонь, а затем лизнула щёку горячим влажным языком — нежное прощание, полное преданности и любви.
— Теперь вы остаётесь вдвоём… — из последних сил прошептала она; голос стал тише шёпота ветра.
Филипп впился отчаянным взглядом в потухающие глаза Дианы и сжал её руку с такой силой, что почувствовал биение её пульса под своими пальцами — слабое, неровное, угасающее.
— Я не отпущу тебя! — хрипло прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Мы будем вместе навсегда! Слышишь? Навсегда!
Веки Дианы задрожали, словно символ угасающей жизни. Она попыталась что‑то сказать… но уста, скованные предсмертной немотой, уже не повиновались.
Гнев, страх, боль сковали его изнутри, превратив в зверя — больного, беспомощного, загнанного. Он дышал тяжело, прерывисто; мышцы дрожали от напряжения, а горячие слёзы непроизвольно струились по его лицу, смешиваясь с дорожной пылью. Пёс, сидевший возле умирающей графини, поднял морду к багровому небосводу, словно взывая о милосердии, и издал протяжный, тоскливый вой.
Её глаза на секунду задержались на лице мужа, словно пытаясь навеки запомнить милые сердцу черты. Затем веки дрогнули и сомкнулись. И лишь одинокая слезинка, скатившаяся из уголка глаза, продолжила свой тихий путь по щеке — как последняя капля уходящего мгновения, как знак немой разлуки, застывший в безмолвии.
Филипп закричал — громко, срываясь на хрип:
— Не покидай меня!..
Но Диана уже не слышала его.
Отчаянный рёв пронзил тишину долины — резкий, надрывный, почти осязаемый. Два голоса — человеческий крик и звериный вой — слились в едином звуке, исполненном боли и горечи утраты. Внезапный порыв ветра с яростью разорвал рёв на клочья, и отрывистые отголоски его звучания разлетелись по ветру, затихая вдали.
Он провёл ладонью по её щеке и задержал руку на мгновение — словно пытаясь запомнить это прикосновение, запечатлеть его в памяти и сохранить в сердце.
Габо подошёл ближе, ткнулся носом в его колено. Филипп опустил руку на голову пса, и тот тихо заскулил, будто понимая, что произошло.
Глубоко вздохнув, Филипп бережно поднял Диану на руки. Он замер на миг, прижался лбом к её лбу — холодному, неподвижному — и прошептал едва слышно, словно боясь нарушить тишину:
— Прости меня… Прости, что не смог уберечь…
Он ещё крепче прижал к себе Диану и с непреклонной верой произнёс:
— Я не прощаюсь, Диана. Я просто говорю: «До встречи!»
Голос его дрогнул, но не сломался. Слова прозвучали коротко и чётко — как клятва, данная самой вечности.
Он выпрямился, сглотнул комок в горле и пошёл прочь.
На вершине холма, откуда была видна долина, стоял человек. В его белой бороде и мудром, спокойном взгляде хранилась тайна человеческого бытия. Он провожал взглядом мужчину, который нёс на руках безжизненное тело женщины. Тот шёл, не видя дороги, сгорбившись под тяжестью утраты, и бережно прижимал её к груди, словно пытаясь передать частицу своего тепла, дыхания и жизни.
А у его ног плелась собака, опустив голову почти до земли. Её тихий, протяжный вой смешивался с шелестом ветра, добавляя скорбных нот в эту картину безысходности.
— Путь начинается… — тихо произнёс человек на холме и растворился там, где земля сходится с небом.
Багряное солнце окончательно спряталось за горизонт.
Над Тулузским графством воцарилась ночь.
Продолжение ....Часть 2 https://dzen.ru/a/abwpplKnzxSsYMkT?share_to=link