Выбросили йорка в мороз за лай: через 7 дней он изменился до неузнаваемости
В тот вечер я вышла вынести мусор и чуть не наступила на маленький живой комочек у баков. Мороз был под минус двадцать, и первая мысль была: поздно. Вторая: а вдруг? То, что произошло дальше, я буду вспоминать всю жизнь. И до сих пор, когда Боня забирается ко мне под одеяло и тычется мокрым носом в шею, я не могу забыть те семь дней, которые превратили затравленного зверька в моего самого преданного друга.
Как я его нашла
Был обычный декабрьский вечер. Я выскочила в тапках и халате — только до баков и обратно. Фонарь у подъезда не горел, и сначала я подумала, что это просто тряпка валяется. Какой-то старый свитер, который выбросили.
Но тряпка дрожала.
Я наклонилась и обмерла. Это был йорк. Маленький, грязный, сбившаяся шерсть, весь в ледышках. Он лежал на боку и мелко-мелко трясся. Глаза закрыты. Я тронула его пальцем — холодный. Ледяной.
За двадцать лет с животными я видела разное. Но чтобы такое маленькое создание выкинули в минус двадцать... У меня внутри всё оборвалось.
Я схватила его вместе с какой-то тряпкой, на которой он лежал, и побежала домой. В лифте прижимала к себе, пыталась хоть немного согреть своим халатом. Он не открывал глаза, не шевелился. Только дрожь, крупная дрожь по всему телу.
Первая мысль: жив ли он?
Дома я положила его на диван, завернула в плед и включила обогреватель. Позвонила подруге-ветеринару. Описала ситуацию. Она сказала одно: «Грей. И меряй температуру. Если ниже 35 — шансов мало».
Я сунула градусник. 34,8.
Руки тряслись так, что я чуть не разбила термометр. Стала греть. Обложила бутылками с тёплой водой, укутала, растирала лапки. Он не сопротивлялся. Вообще никак не реагировал. Просто лежал и смотрел в одну точку мутными глазами.
Через час температура поднялась до 35,5. Ещё через два — до 36,8. Он начал чуть заметно шевелить ушами. Я выдохнула. Кажется, жить будет.
Но расслабляться было рано.
Ветеринар: диагноз и прогноз
Утром мы поехали в клинику. Бонифация я уже мысленно назвала Боней. Завернула в два пледа и несла на руках, как ребёнка. В приёмной на нас оглядывались. Грязный, страшный, пахнущий помойкой комок шерсти вызывал у кого-то жалость, у кого-то брезгливость.
Врач осмотрел его молча. Потом сказал:
— Переохлаждение тяжёлой степени. Обморожение подушечек лап и кончиков ушей. Истощение — вес около 1,8 килограмма при норме под три. Плюс обезвоживание. И психологическая травма, судя по взгляду.
— Выживет? — спросила я.
— Будем бороться, — ответил врач. И добавил уже тише: — Хорошо, что вы его вчера нашли. Ещё пара часов, и всё.
Нам назначили капельницы, согревающие мази на лапы, специальное питание через шприц. И сказали главное: теперь всё зависит от него. И от того, насколько я смогу его растормошить.
Первая ночь дома
Домой мы вернулись под вечер. Боня сидел в переноске и не издавал ни звука. Вообще ни звука.
Я поставила переноску в комнате, открыла дверцу и стала ждать. Он не выходил. Просто сидел, вжавшись в угол, и смотрел перед собой остановившимся взглядом. Через полчаса я аккуратно вытряхнула его на подстилку. Он даже не попытался встать. Просто свернулся клубочком и закрыл глаза.
Есть он отказался. От воды отвернулся. Я поила его со шприца, по капле, разжимая челюсти пальцами. Он глотал, потому что не мог сопротивляться.
Ночью я не спала. Сидела рядом, слушала дыхание. Он дышал тихо, с присвистом. Иногда вздрагивал во сне и начинал мелко трястись. Я гладила его, шептала что-то ласковое. Он не просыпался, но тряска постепенно проходила.
Где-то под утро я задремала прямо в кресле рядом с его лежанкой. Проснулась от того, что в комнате слишком тихо. Открыла глаза и встретилась с ним взглядом.
Он смотрел на меня. Впервые осмысленно. Не как загнанный зверёк, а просто смотрел. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть. Мы смотрели друг на друга минуту, может, две. Потом он снова закрыл глаза.
Это был первый маленький шаг.
День второй-третий: первые изменения
На второй день Боня начал пить сам. Я поставила миску рядом с его носом, и он вдруг потянулся и стал лакать. Маленькими робкими глотками, оглядываясь на меня, будто ждал, что сейчас его ударят.
Есть по-прежнему отказывался. Я грела в руках паштет, мазала на палец и подносила к носу. В первый раз он просто зажмурился и отвернулся. Во второй — лизнул. На третий — съел полпальца.
К вечеру третьего дня он уже сам ел с руки. Не из миски, только с руки. Но ел. И это было победой.
Он перестал дрожать. Лежал на своей подстилке, иногда вставал, делал пару шагов и снова ложился. Лапы были замотаны бинтами с мазью, и он смешно переваливался, как маленький увалень.
Но самое главное — он начал следить за мной глазами. Когда я выходила из комнаты, он провожал меня взглядом. Когда я возвращалась, уши чуть приподнимались.
День четвёртый-пятый: стена недоверия
На четвёртый день я впервые попыталась взять его на руки. Не для того, чтобы покормить или полечить, а просто так. Приласкать.
Он забился в угол и зарычал. Не громко, скорее предупреждающе. Я отступила. Сказала: «Всё, всё, не буду». Он смотрел на меня волком. В его глазах было недоверие пополам со страхом.
Я поняла: его били. Или, может быть, пинали. Потому что реакция на протянутую руку была слишком острой. Он не знал, что рука может быть доброй. Для него рука — это источник боли.
Мы работали над этим три дня. Я просто садилась рядом и что-то говорила. Не пыталась гладить, не тянулась. Просто сидела и читала вслух книжку. Он лежал и слушал. Иногда закрывал глаза, иногда смотрел.
На пятый день он сам ткнулся носом в мою руку. Я замерла. Он потыкался, понюхал и отодвинулся. Но контакт состоялся.
А вечером случилось то, от чего у меня защипало глаза. Я сидела на диване, Боня лежал на своей лежанке. Вдруг он встал, подошёл к дивану и замер. Посмотрел на меня, потом на диван. Я похлопала ладонью по сиденью: «Прыгай, маленький».
Он прыгнул. Неуклюже, зацепился лапой, чуть не упал. Я подхватила его. И впервые он не напрягся, не зарычал. Он просто лёг у меня на коленях, свернулся калачиком и закрыл глаза.
Я сидела и не дышала. Боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие.
День шестой: первый шаг ко мне
Утром шестого дня я проснулась от того, что кто-то сопит в ухо. Открыла глаза — Боня лежал на соседней подушке и смотрел на меня. Сам забрался на кровать. Сам пришёл.
Я протянула руку. Он ткнулся носом в ладонь и лизнул. Просто лизнул, без просьбы, без ожидания еды. Просто так.
В этот день он впервые за всё время залаял. На звонок в дверь. Курьер принёс посылку, Боня подскочил, навострил уши и выдал тоненькое «ав». Испугался сам своего голоса, отскочил и забился под диван. Я смеялась и плакала одновременно.
Вечером мы играли. Я бросила ему маленький мячик, он посмотрел на меня, как на сумасшедшую, но потом медленно подошёл, понюхал и толкнул лапой. Покатился. Боня подпрыгнул и побежал за ним.
Я сидела на полу и смотрела, как этот трёхкилограммовый комок счастья носится за мячиком, и думала: неужели это тот самый заморыш, который четыре дня назад не мог встать с подстилки?
День седьмой: новый пёс
Седьмой день стал днём, когда я поняла: он вернулся. Не физически — физически он был в порядке уже дня три. А душевно.
Он бегал по квартире, исследовал углы, залезал на диван и прыгал с него. Тут же пришлось купить специальные ступеньки, чтобы не убился. Он играл, лаял на пылесос, требовал еду, сидя у миски и стуча хвостом по полу.
Но самое главное — он улыбался. Знаете, как собаки умеют улыбаться? Они приоткрывают рот, язык набок, глаза щурятся. Вот Боня улыбался.
В тот вечер я держала его на руках, гладила по спинке, а он положил голову мне на плечо и вздохнул. Не напряжённо, а расслабленно, по-домашнему. И я поняла: теперь он мой. А я его.
Что с ним сейчас
Прошло два года. Боня живёт у меня, и я не представляю жизни без этого нахала.
У него остались последствия того морозного вечера. Он чуть прихрамывает на правую переднюю лапу — обморожение дало о себе знать. У него хронический бронхит, поэтому зимой мы гуляем только в комбинезоне, а дома спим под двумя одеялами. Он до сих пор вздрагивает от резких звуков и недоверчив к чужим мужчинам.
Но со мной он нежный, как котёнок. Он спит у меня под боком, просыпается раньше и лижет в ухо, требуя завтрак. Он встречает меня с работы таким визгом, будто я вернулась с войны. Он ревнует к телефону, к книжке, к гостям.
Иногда я смотрю на него и думаю: как можно было выбросить такое сокровище на мороз? За лай? За то, что он просто собака?
Боня до сих пор лает, кстати. На курьеров, на соседей за стеной, на особенно наглых голубей за окном. И каждый раз, когда я слышу этот звонкий «тяв», я улыбаюсь. Потому что этот звук значит, что он жив. Что он есть. Что он со мной.
Послесловие: о людях и животных
Я не знаю, кто выбросил Боню. Не хочу знать. Надеюсь, у них нет больше животных. И совести у них тоже нет, потому что совестливые так не поступают.
Я написала эту историю не для того, чтобы вы ругали тех людей. Хотя, если захотите — ваше право.
Я написала её для тех, кто, может быть, сейчас проходит мимо замерзающего комочка у мусорки. Не проходите. Остановитесь. Наклонитесь. Может быть, именно в этот момент вы держите в руках чью-то целую жизнь.
Боне повезло. Я оказалась там в нужное время. Но сколько таких комочков не дождались?
Если вы взяли собаку — вы в ответе за неё. Даже если она лает. Даже если она надоела. Даже если она старая или больная. Вы в ответе. Точка.
А если вы встретили на улице дрожащий комок, заберите домой. Хотя бы на одну ночь. Согрейте. Накормите. А дальше решите. Может быть, как я, оставите себе. И будете счастливы семь лет, десять, сколько отмерит судьба.
Потому что нет большего счастья, чем видеть, как затравленный зверёк превращается в любящее существо. Боня доказал мне это за семь дней и доказывает каждый день снова.