Февраль 1998 года. Трасса за городом была пустая и темна, словно вымерла. Метель заносила асфальт, превращая дорогу в белую бесконечность. Единственным признаком жизни в этой ледяной пустыне были фары тяжелого черного джипа, который разрезал снежную мглу.
В салоне было жарко. Пахло дорогой кожей, табаком и перегаром. На заднем сидении, вжавшись в угол, сидела Катя. Ей было 20 лет. Еще утром она была студенткой второго курса медицинского, которая спешила на подработку официанткой. Сейчас она была сломленной женщиной.
Ее пальто было расстегнуто, пуговицы вырваны с мясом. Она не плакала. У нее не осталось слез, только оцепенение, защитная реакция психики, которая пыталась спрятаться от реальности. За рулем и на переднем сидении сидели двое крепких мужчин – Лысый и Хирург. Они переговаривались, смеялись, обсуждая прошедший вечер как удачную охоту или хорошую баню.
Для них ничего страшного не произошло. Рядом с Катей, развалившись и куря сигарету, сидел Вадим, которого в городе знали как Варяга. Хозяин района – человек, которому не отказывали. Джип начал притормаживать на обочине у кромки леса.
— Ну все, приехали, — лениво сказал Варяг. — Вылезай, красавица! Остановка по требованию.
Катя не пошевелилась. Она не могла. Тело ее не слушалось. Варяг открыл дверь и небрежно, как выбрасывает пустую пачку сигарет, вытолкнул ее наружу. Катя упала в глубокий рыхлый снег. Холод мгновенно обжег кожу, пробивая сквозь порванную одежду. Она попыталась встать, но ноги подкосились.
Варяг не стал сразу закрывать дверь. Он навис над ней, глядя сверху вниз. В свете салонной лампы его лицо казалось маской сытого, довольного зверя.
— Ну чего ты такая кислая, студентка? Скажи спасибо, что живая. Другие бы тебя тут и прикопали, а мы — джентльмены.
Из салона донеслось гоготание его подручных.
— Гордись, девочка, — добавил Варяг, выпуская струю дыма в морозный воздух. — Тебя сам Варяг вниманием почтил. Получила урок анатомии от мастеров. Будет что вспомнить.
Он захлопнул тяжелую дверь. Джип рыкнул мотором, обдав Катю выхлопными газами и снежной крошкой, и рванул вперед к огням города. Катя осталась одна. Тишина навалилась на нее, тяжелая как могильная плита.
Она лежала в сугробе, глядя вслед за удаляющимися красными огоньками. Она чувствовала, как мороз пробирается под кожу. Но этот холод был ничем по сравнению с тем льдом, который сковал ее душу. В эту минуту, глядя на уезжающую машину, в ней умерла студентка-медик, которая верила в клятву Гиппократа и спасение людей. В ней родилось что-то другое, что-то, что не умеет прощать.
Она поняла, что больше никогда не сможет смотреть на мужчину без страха, если только этот мужчина не будет привязан к операционному столу. Она заставила себя подняться. Ей нужно было выжить, чтобы однажды вернуть им этот долг.
***
Прошло 7 лет. 2005 год. Москва изменилась. Дикие серые 90-е ушли в прошлое, уступив место неоновому блеску тучных нулевых. Теперь сила измерялась не количеством бойцов в спортивных костюмах, а этажностью офисов в центре и толщиной папок с учредительными документами.
В кабинете на 20 этаже бизнес-центра из стекла и бетона стоял Вадим Петрович, тот самый Варяг. Он изменился. Исчезла кожаная куртка, исчезла золотая цепь на показ. Теперь на нем был безупречный итальянский костюм, сшитый на заказ, и очки в тонкой оправе, придававшие ему вид профессора или банкира. Он смотрел на панораму города, который лежал у его ног, и чувствовал себя победителем.
Он пережил войны, он отмыл деньги, он стал уважаемым человеком. Дверь распахнулась без стука. В кабинет влетел молодой парень. 18 лет, высокий, модно одетый, с нагловатой, уверенной улыбкой хозяина жизни. Это был Антон, единственный сын. Парень сиял, чувствуя себя хозяином, словно хищник.
Вадим обернулся. В его жестких глазах, которые пять лет назад смотрели на замерзающую девушку в сугробе, теперь светилась безграничная слепая любовь.
— Нравится? — спросил он.
— Еще бы! Пацаны в универе обзавидуются. Слушай, я вчера в клубе такое устроил, там одна была модель, ломалась сначала.
Антон подмигнул отцу.
— Но я ей объяснил, кто здесь папа. Короче, уехала со мной.
Вадим расхохотался громко, раскатисто.
— Весь в отца, — сказал он с гордостью. — Хватка есть. Ты, Антоха, запомни, в этой жизни либо ты берешь, либо у тебя забирают. Третьего не дано.
Он подошел к сыну и положил тяжелую руку ему на плечо.
— Ты мое будущее, сын. Я это всё — н обвел рукой роскошный кабинет — для тебя строил, не для себя. Я свое уже отвоевал. Теперь твое время. Ты пойдешь в МГИМО, станешь дипломатом, депутатом, кем захочешь. У тебя будет чистая биография. Никто и никогда не посмеет на тебя косо посмотреть.
Антон улыбнулся. В этой улыбке проступило что-то пугающе знакомое. Та же хищная уверенность, то же презрение к тем, кто слабее. Он был копией отца, только в более дорогой упаковке.
— Я знаю, пап, я не подведу. Мы этот город нагнем.
Вадим смотрел на него и видел свое бессмертие. Он был уверен, что его грехи остались в 90-х, закопанные в лесах или забытые на трассах. Он думал, что купил сыну билет в новую стерильную жизнь, где нет места расплате. Он не знал, что за зеркальным стеклом его офиса, где-то внизу, в потоке машин и людей, уже запущен механизм, который остановит это будущее.
— Ладно, иди, — хлопнул сына по плечу. — Гуляй, пока молодой, карточку я пополнил.
Антон выскочил из кабинета. Вадим Петрович вернулся к окну. Он чувствовал себя неуязвимым. Он был королем горы, и он не подозревал, что гора эта стоит на динамите.
Частная клиника «Эстетика» в центре Москвы была храмом новой эпохи. Здесь пахло не лекарствами и болью, а дорогими духами, свежими цветами и большими деньгами. Здесь перекраивали носы женам бандитов и откачивали жир депутатам.
В процедурном кабинете, залитом холодным люминесцентным светом, стояла Катя. Ей было 26 лет, но той девочки с трассы в ней не осталось. Она вытравила ее из себя, как вытравливают инфекцию.
Интернатура и два года жесткой практики в отделении гнойной хирургии сделали руки твердыми, как сталь. Теперь она была Екатериной Андреевной, незаменимой ассистенткой ведущего хирурга клиники. Ее волосы были коротко стрижены и выкрашены в платиновый блонд. Лицо стало жестким, неулыбчивым. Глаза за стеклами очков без оправы смотрели на мир, как объектив прицела.
Она закончила перевязку. Пациент, толстый чиновник, попытался схватить ее за руку.
— Катенька, а может вечером?
Она посмотрела на него, просто посмотрела поверх очков. В этом взгляде было столько льда, что чиновник отдернул руку и замолчал, чувствуя себя провинившимся школьником.
Катя вышла в ординаторскую, где работал телевизор. Шли новости: «Известный меценат Вадим Петрович Ветров открыл новый спортивный комплекс», — вещал голос диктора. Катя замерла. Она медленно повернула голову к экрану. На нем был Варяг. Он перерезал красную ленточку. Он улыбался той самой широкой, сытой улыбкой. Рядом стоял его сын Антон.
— Хороший мужик, — сказала коллега, жуя бутерброд. — Церкви строит, говорят, в мэры метят.
Катя не ответила. Она смотрела на экран, и в ее голове не было гнева. Гнев — это эмоция, а эмоции мешают хирургу. В ее голове был диагноз, она видела не мецената, а опухоль, злокачественную опухоль, которая не просто выжила, но и дала метастазы.
Она видела на экране тех же наглых и уверенных в своей безнаказанности «хозяев жизни», какими они себ чувствовали в 90-е. Катя поняла: поняла, они не остановились. Они никогда не остановятся. Их сила, их мужская безнаказанность – это оружие, которым они будут калечить других. И это оружие нужно изъять.
Смена закончилась. В клинике погас свет. Катя осталась одна. У нее были ключи. Доверие главврача было абсолютным. Она открыла шкаф с препаратами строгого учета.
Ее руки в тонких резиновых перчатках двигались быстро и точно. Она взяла три флакона. Кетамин – мощный диссоциативный анестетик. В больших дозах он не просто усыпляет, он парализует волю и тело, оставляя сознание где-то на грани кошмара.
Она взяла мощные препараты, чтобы они не могли двигаться, даже если захотят. Затем она подошла к инструментальному столику. Она выбрала скальпель. Одноразовый, стерильный, бритвенно-острый. Зажимы, иглы, шовный материал.
Она не собиралась их убивать. Убийство – это статья 105. Убийство – это конец. А ей нужно было, чтобы они жили. Она аккуратно уложила инструменты в свой медицинский саквояж. Она не думала о династиях или высокой справедливости. Ее логика была проста и стерильна, как кафель в операционной. Если у бешеной собаки есть зубы, она кусает. Чтобы она не кусала, зубы нужно вырвать.
Она застегнула молнию сумки. Щелчок прозвучал в тишине, как взвод курка. Катя вышла на улицу, села в свои старенькие «Жигули». Охота началась.
Элитный банный комплекс «Римские каникулы» на окраине Москвы был местом, где решались вопросы и тратили шальные деньги. Мрамор, позолота, бассейны с подсветкой кичились своей роскошью. В веб-зале за столом, уставленным закусками, сидели двое – Лысый и Хирург, бывшие боевики Варяга, его правая и левая рука. Теперь они были начальниками службы безопасности в его холдинге.
Они раздобрели, обросли жирком и дорогими часами, но их глаза остались прежними, глазами шакалов, которые привыкли рвать. Они отдыхали, пили водку, громко смеялись, вспоминая старые добрые времена.
Дверь в зал открылась. На пороге стояла женщина. Это была Катя, но узнать ее было невозможно. Платиновая блондинка в строгом медицинском халате исчезла. Исчезла и забитая студентка из 98-го. Перед ними стояла Марго.
Черный парик-каре, ярко-красная помада, дерзкое облегающее платье. В ней была та хищная, дорогая уверенность, которая так нравилась мужчинам этого круга. Она выглядела не как девочка по вызову, а как скучающая жена богатого мужа, ищущая приключений.
Она вошла, не спрашивая разрешения, прошла к бильярдному столу, взяла кий.
— Скучно у вас, мальчики, — сказала она низким грудным голосом. — Водка теплая, музыка старая.
Лысый поперхнулся огурцом. Хирург заинтересованно прищурился.
— А ты кто такая, краля? — спросил он. — Ошиблась дверью?
— Я никогда не ошибаюсь, — Катя ударила по шару. Шар с треском влетел в лузу. — Я искала компанию, настоящих мужчин, а тут, я погляжу, пенсионеры?
Это был вызов. Простой, примитивный крючок, на который такие люди клевали безотказно. Задетое самолюбие. Хирург встал. Он подошел к ней, ухмыляясь.
— Пенсионеры? Ты, детка, не знаешь, с кем говоришь. Мы этот город держали, когда ты еще в куклы играла.
Он протянул руку, чтобы обнять ее за талию. Катя не отстранилась, но перехватила его руку. Ее пальцы были холодными и сильными.
— Здесь душно и людно, не люблю свидетелей. У меня есть дом недалеко, за городом. Там бассейн, музыка и кое-что покрепче водки. — Она обвела взглядом обоих. — Если вы не боитесь поехать с незнакомкой, я приглашаю.
Лысый и Хирург переглянулись. В их мутных от алкоголя мозгах сработал инстинкт. Добыча сама идет в руки. Бесплатно, доступно, шикарно. Они не видели в ней угрозы. Что может сделать одна женщина двум вооруженным? У Хирурга под пиджаком висел травмат. Мужикам под 100 килограмм каждый.
— А ты рисковая, — хмыкнул Лысый, поднимаясь. — Ну, поехали, покажешь свое гостеприимство.
— Покажу, — пообещала Катя. Ее улыбка была ослепительной, но глаза оставались ледяными. — Вы такое никогда не забудете.
Они вышли на улицу. Катя села за руль своего неприметного седана. Мужчины, шутя и толкаясь, загрузились в джип-сопровождение. Кортеж тронулся. Катя смотрела в зеркало заднего вида на фары джипа.
Она вела их не в рай, она вела их в специально арендованный коттедж в глухом садовом товариществе, где в подвале уже был разложен стерильный инструмент. Они думали, что едут развлекаться. Они не знали, что едут на прием к врачу.
Арендованный коттедж стоял в глубине старого дачного поселка. Вокруг ни души, только черные сосны и сугробы по пояс. Идеальное место для романтики или для преступления. Катя открыла дверь. В доме было тепло, она заранее оплатила протопку. В камине трещали дрова, на столе уже стояли фрукты и бутылка французского коньяка.
— Ну, хозяйка! – присвистнул Хирург, вваливаясь в прихожую и стряхивая снег с ботинок. — Подготовилась! Уважаю!
Они вели себя так, как привыкли, по-хозяйски. Скинули куртки, бросили их прямо на пол. Лысый плюхнулся на диван, проверяя пружины.
— Мягко! — хохотнул он. — Годится!
Катя наблюдала за ними. Внутри у нее не было страха. Была только брезгливость, как у санитара, который смотрит на грязное белье. Эти люди, считавшие себя королями жизни, на самом деле были примитивны, как амебы. Им нужно было только одно, именно на этом она их и поймала.
Она подошла к бару. Она стояла к ним спиной. Ее руки не дрожали. Достала три бокала. В два из них она быстрым, отработанным движением плеснула прозрачную жидкостью из маленького флакона. Это был не яд, это был мощный ветеринарный миорелаксант в смеси со снотворным. Коктейль, который валит с ног быка за три минуты. Она залила смесь коньяком. Аромат дорогого алкоголя надежно скрыл химический запах.
— Мальчики! — она повернулась, держа бокалы. На ее лице сияла та самая манящая улыбка. — Выпьем за знакомство и за то, чтобы эта ночь запомнилась нам всегда.
— За тебя, красавица! — выхватил бокал Лысый.
Они чокнулись. Звон хрусталя прозвучал в тишине дома, как погребальный колокол. Они выпили залпом по-гусарски. Катя лишь пригубила свой бокал. Она смотрела. Она считала секунды.
— Хорошо пошла, — выдохнул Хирург, утирая губы. — Крепкая зараза. Слушай, а ты кто вообще? Чем занимаешься? А то мы даже не спросили.
Его речь вдруг замедлилась, язык стал ватным, неповоротливым. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Лицо Кати начало расплываться.
— Что-то меня развезло, — пробормотал Лысый. Он пытался встать, но ноги отказались служить. Он рухнул обратно на диван, нелепо взмахнув руками. — Что ты нам дала?
Хирург еще пытался бороться. Его рука потянулась к поясу, где висел травматический пистолет. Катя не шелохнулась, она стояла и смотрела на них сверху вниз. Улыбка медленно сползла с ее лица, обнажая ледяную мертвую маску.
— Лекарство, — ответила она спокойным врачебным голосом. — Вам нужно расслабиться, вы слишком напряжены.
Хирург пытался кричать, но из горла вырвался только хрип. Мышцы горла не парализовало. Его глаза, полные паники, бегали по комнате. Он видел, как эта шикарная женщина снимает парик, бросая черные волосы на пол, как она достает из сумочки не косметику, а медицинские перчатки.
Они не отключились полностью. Препарат работал хитро. Тело становилось камнем, а сознание проваливалось в вязкий кошмарный туман, где не было времени, но были ощущения. Через минуту в комнате было тихо. Двое огромных мужчин лежали в неестественных позах, как манекены, сброшенные в кучу. Только их грудные клетки тяжело вздымались.
Катя подошла к ним. Она проверила зрачки. Реакции не было.
— Пациенты готовы к транспортировке, — сказала она сама себе.
Она не стала тащить их в подвал, они были слишком тяжелыми. Все было подготовлено здесь. Она сдвинула журнальный столик, расстелила на полу прямо на дорогом ковре плотную медицинскую клеенку. Затем, упираясь ногами, перекатила их тела на клеенку плечом к плечу. Она открыла свой саквояж.
Свет камина отразился в никелированной стали инструментов – скальпель, зажимы, иглы. Она надела халат поверх вечернего платья, завязала маску. Теперь это была не гостиная, а операционная, и у хирурга была полная свобода действий.
В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине и тихим ритмичным звоном металла. Дзынь! Инструмент ложится в лоток. Шурх. Звук иглодержателя. Катя работала. Она не была садисткой. Она не упивалась процессом, не читала нотации и не смеялась безумным смехом. Она была хирургом на смене. Ее движения были экономными и точными – скальпель, зажим, шовный материал.
Мужчины лежали на клеенке, их глаза были полуоткрыты, но они не видели реальности. Кетаминовый кошмар унес их сознание в вязкую темную глубину, где боль ощущалась как далекое тупое эхо. Они чувствовали прикосновения, чувствовали холод стали, но не могли ни пошевелиться, ни закричать. Их тела стали чужими, тяжелыми мешками с костями.
Катя закончила с Лысым и перешла к Хирургу. Ирония этого прозвища не ускользнула от нее. Бандит, который получил кличку за то, как ловко орудовал ножом на разборках, теперь сам лежал под ножом. Но не бандитским, а медицинским.
Прошло 40 минут, операция была завершена. Раны обработаны, швы наложены аккуратно, косметически. Катя вколола им антибиотик. Ей не нужно было, чтобы они умерли от сепсиса. Ей нужно было, чтобы они жили долго. Она собрала инструменты, свернула грязную клеенку, сняла халат и маску, оставшись в вечернем платье. Затем наполнила ведро ледяной водой из-под крана. Плеск.
Вода ударила в лицо Хирургу. Он захлебнулся, закашлялся. Паралич отступал, но тело все еще было ватным. Он пытался вскочить, схватиться за оружие, но обнаружил, что его руки и ноги намертво примотаны скотчем к ножкам тяжелого дубового кресла, в которое их пересадили. Рядом, также привязанный, приходил в себя Лысый. Они мотали головами, пытаясь прогнать туман. А потом пришло ощущение.
Не боль, действовала местная анестезия, а странная, пугающая легкость и онемение внизу живота. Они опустили глаза. Там, поверх брюк, которые были разрезаны и аккуратно заклеены пластырем, проступали свежие пятна йода и бинты.
— Что? – прохрипел Лысый. Его голос сорвался. — Что ты сделала?
Катя сидела напротив них в кресле у камина. Она курила тонкую сигарету. Выглядела спокойной, почти умиротворенной.
— Я провела коррекцию. Вы были слишком агрессивны, слишком мужественны. Это мешало вам жить по-человечески. Теперь эта проблема решена.
Она взяла со стола большое настольное зеркало, подошла к ним, поставила его на пол под таким углом, чтобы они могли видеть себя.
— Смотрите, — сказала она.
Они посмотрели. Они увидели пустоту. То, что делало их мужчинами, то, чем они гордились, исчезло. «Хирург» завыл. Это был не крик боли, это был вой зверя, который попал в капкан и отгрыз себе лапу, но понял, что все равно не убежит.
— Ты убила нас, — шептал Лысый, глядя в зеркало остекленевшими глазами. — Лучше бы убила.
— Нет, — Катя затушила сигарету. — Смерть — это слишком просто. Вы будете жить. Вы будете есть, пить, спать. Но вы больше никогда не сможете причинить боль женщине. Вы больше не хищники. Вы — евнухи.
Она взяла свою сумочку, телефоны со стола, скотч на руках надрезала.
— Через час сможете освободиться. Но я бы на вашем месте не звонила в милицию. И братве тоже. Представляете, как будут смеяться пацаны, когда узнают, что с вами сделала одна девочка.
Она пошла к двери.
— Прощайте, мальчики.
Она вышла в морозную ночь. За ее спиной в богатом доме остались сидеть два огромных, сильных мужчины. Они были живы, они были вооружены, но они были уничтожены. Их жизнь, их статус, их понятие – все это превратилось в пыль под скальпелем мстительницы. Теперь осталась главная цель – Варяг и его будущее.
***
Лето 2005 года. Июльская ночь в Москве была душной, липкой и громкой. У входа в модный ночной клуб «Цеппелин» толпилась золотая молодежь, дети тех, кто выжил в 90-е и теперь правил страной. Дорогие машины, брендовая одежда, запах денег и вседозволенность.
Антон Ветров вышел из дверей клуба, пошатываясь. Ему было 18. Он только что поступил в МГИМО, конечно, не без помощи папиных связей, и праздновал это событие уже третьи сутки. Он был пьян, весел и абсолютно уверен в том, что мир лежит у его ног.
Он достал телефон, новейшую раскладушку, и набрал номер водителя.
— Ты где? Я вышел!
— Подъезжаю, Антон Вадимович! Пробка на Садовом! – ответил голос в трубке.
Антон выругался и сбросил вызов. Ждать он не любил. Он привык, что желания исполняются мгновенно. К тротуару плавно подкатил черный тонированный седан. Не Гелендваген охраны, а что-то более неприметное, но представительное. Стекло опустилось. За рулем сидела женщина. На ней была бейсболка, низко надвинутая на глаза, и форменная куртка водителя.
— Антон Вадимович? – спросила она.
Антон нахмурился. Он не знал эту машину.
— Ты кто? Где Миша?
— Вадим Петрович прислал, – спокойно ответила женщина. — Михаил застрял. Отец просил срочно доставить вас домой. Сказал, есть разговор, сюрприз.
Слово «отец» сработало как пароль. Антон знал, что Варяг любит контролировать каждый его шаг, а сюрприз мог означать все, что угодно – от новой машины до ключей от квартиры.
— Ладно.
Антон открыл заднюю дверь и плюхнулся на сиденье.
— Поехали, только кондиционер включи, жарко.
Машина тронулась. Антон откинулся на подголовник, прикрыв глаза. Алкоголь шумел в голове. Он чувствовал себя хозяином жизни. Он вспомнил девушку, с которой танцевал в клубе, как схватил ее за руку, как она пыталась вырваться, а он смеялся. «Никуда ты не денешься». Это было так весело, так по-мужски, как учил отец.
Машина свернула с проспекта в темный переулок. Потом еще раз.
— Эй! — позвал Антон, не открывая глаз. — Ты куда едешь? Рублевка в другой стороне.
— Так и отец ждет нас в другой стороне, с разговором, — ответил голос водителя. Теперь он звучал иначе, холоднее, жестче.
Антон открыл глаза. Они ехали по какой-то промзоне. Фонарей не было.
— Слышь ты! — он подался вперед. — Тормози! Я кому сказал?
Машина резко затормозила. Антон по инерции ударился о переднее сиденье.
— Ты что, водить не умеешь? Я тебя уволю! Я папе скажу, он тебя!
Дверь водителя открылась. Женщина вышла. Она открыла заднюю дверь. В свете салонной лампы Антон увидел ее лицо. Бледное, без макияжа, с ледяными глазами.
Он никогда ее не видел, но в ее взгляде было что-то такое, отчего хмель мгновенно испарился.
— Ты кто? – начал Антон.
Катя не ответила. Ее движение было молниеносное, отточенное годами практики в операционной. В ее руке блеснул шприц, короткий укол в шею.
Антон схватился за горло. Он хотел закричать, ударить, выскочить из машины, но его тело вдруг стало чужим, тяжелым, ватным, язык не слушался. Он увидел, как женщина смотрит на него. Она смотрела на него не как на золотого мальчика. Она смотрела на него как на опухоль, которую нужно удалить.
— Папа, — прошептал он, теряя сознание.
— Папа поможет. Папа приедет, — сказала Катя, закрывая дверь. — Он обязательно приедет, но помочь тебе уже не сможет.
Антон провалился в темноту. Катя села за руль. Она поправила зеркало заднего вида, взглянув на спящее тело на заднем сидении. Ее руки в перчатках крепко сжали руль. Самая важная часть операции началась.
В кабинете Вадима Петровича было тихо. Только гудел кондиционер, поддерживая идеальную температуру, тикали напольные часы в углу. Город за панорамным окном уже начал сереть. Близился рассвет. Вадим не спал. Он ждал звонка от сына. Антон обещал вернуться к трём, но телефон молчал. Водитель Михаил тоже не выходил на связь. Вадим злился. Он привык контролировать всё, и это молчание раздражало его, как песчинка в ботинке.
Вдруг на полированной поверхности стола рядом с золотым пресс-папье завибрировал его личный мобильный. На экране высветилось «сын». Вадим выдохнул с облегчением. Злость тут же вернулась.
— Ну, наконец-то! — рявкнул он в трубку. — Ты где ходишь? Почему Миша не отвечает? Я же сказал, домой!
В трубке повисла тишина. Не пьяное сопение сына, не шум клуба, а плотная ватная тишина, сквозь которую пробивалось только ровное дыхание.
— Антон! — голос Вадима дрогнул.
— Антон спит, — ответила женский голос.
Голос был спокойным, прохладным и абсолютно чужим. Это не была очередная подружка сына. У подружек голоса визгливые и испуганные. Этот голос звучал как металл.
— Ты кто? Вадим напрягся. Он стал инстинктивно нащупывать в ящике стола пистолет. — Где мой сын? Дай ему трубку!
— Он не может говорить. Он отдыхает после укола.
Слово «укол» ударило Вадима током. Наркотики. Передозировка.
— Слушай меня! — зарычал он, включая режим ворога. — Если с ним что-то случилось, если вы его накачали, я вас из-под земли достану. Я весь город на уши поставлю. Ты знаешь, кто я?
— Знаю. Ты Варяг, хозяин района. Человек, который не знает слова «нет». — Она сделала паузу. — А меня ты помнишь, Вадим?
Вадим замер. Что-то в интонации, в этой ледяной фамильярности заставило его кожу покрыться мурашками. 1998 год. Февраль. Ночная трасса. Сугроб. И девочка-официантка, которую ты выкинул из машины как мусор.
Вспомнил. Вадим молчал. Память, услужливая и быстрая, подбросила ему картинку. Зима, снег, дрожащая девчонка в разорванном пальто. Он забыл о ней на следующее утро. Для него это был эпизод. Пыль.
— Ты... ты жива?
— Жива. И я выросла, Вадим. И я научилась резать.
— Чего тебе надо? — Вадим почувствовал, как липкий страх пополз по позвоночнику.
— Это не конкуренты. Это было хуже. Это было прошлое.
— Денег сколько? Назови цифру, я переведу сейчас. Только не трогай парня.
— Он здесь ни при чем.
— Он при всем. Он твое продолжение, твоя гордость, твое будущее. Я хочу, чтобы ты посмотрел, как твое будущее заканчивается.
— Не смей! – заорал Вадим. — Я тебя...
— Заткнись и слушай! — Голос стал жестким, как удар хлыста. — Если хочешь увидеть сына живым, приезжай сейчас. Адрес придет в СМС. Это дача за Кольцевой.
— Я приеду, — быстро сказал Вадим. — Я приеду с охраной. Я разнесу там все.
— Приедешь один. Без охраны. Без хвоста. Если я увижу хоть одну лишнюю машину, если я услышу сирену, я начну операцию без тебя, и я пришлю его тебе по частям. Поверь мне, я врач. Я знаю, как сделать так, чтобы он умирал долго.