НОВЫЙ РАССКАЗ... Признаюсь, этот текст дался мне сложнее, чем воспитание моих двоих детей(очень уж непослушный рассказ). Но, надеюсь, вышло интересно.
Погружайтесь скорее в мир путешествий во времени... Приятного чтения!
***
Честно говоря, я исчез не в самый героический момент своей жизни, а когда наконец решил вынести мусор.
Стою на кухне, держу пакет двумя пальцами, будто он с опасной заразой, и готовлюсь к рывку до двери.
— Всего три шага, — уговариваю я себя. — Ты взрослый парень, тебе двадцать пять лет, не ребёнок. Ты способен на подвиги!
Из комнаты доносится ленивый голос Люды:
— Миииш… только пакет завяжи, а то там опять разлилось…
Я закатываю глаза, словно пытаясь разглядеть свой мозг.
Пожалуйста, завяжи...
Не разлей...
Вынеси...
Мусор словно драгоценный артефакт, требующий бережной транспортировки в Чистую-Горящую — хранительницу контейнерной площадки.
И вот в этот момент, самый обыденный, скучный и бытовой, когда жизнь выглядит как серый носок без пары, у меня в голове что‑то щёлкает...
Это не метафора. Реальный, физический звук где‑то внутри черепа: отчётливое КЛАЦ! Как будто невидимая рука опустила тумблер.
Картинка перед глазами дёрнулась, как экран старого монитора, которому дали изо всех сил по корпусу ладонью... Воздух чуть сгустился, мир сделался… слишком чётким, как будто кто-то подкрутил резкость на максимум.
Ага, доигрался в сериалы и игры! — успеваю я подумать. — Потерял связь с реальностью, поздравляю, чемпион!
Может, это сон? – мелькает мысль номе два.
Между прочим, вторая мысль мне показалась очень логичной, очень человеческой. Но в голове моей она крутилась недолго, полторы-две минуты...
Потому что пол под ногами в следующий момент пропадает.
Не трескается, не уходит вниз, а просто исчезает, как строчка текста под ластиком. Был — и нет. И я лечу. Вниз, в сторону, куда‑то сквозь, с ощущением, что меня засосало в гигантскую трубу аквапарка, только без весёлых визгов и надувных кругов. Чисто «вжухххх» в неизвестность...
Всё вокруг захлёстывает серый туман. Не дым, не пар — именно плотный, вязкий туман, как если бы кто-то сварил гигантский таз холодного, серого киселя и решил, что это теперь атмосфера.
Воздух становится густым, сопротивляется, в лицо давит невидимая подушка.
В голове поднимается гул. Не просто шум – целый СИМФОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР ИЗ ЧАЙНИКОВ И ВСЕ СО СВИСТКАМИ: сотня, тысяча, миллион... и они одновременно пытаются закипеть у меня между ушами.
Я поступаю как любой герой научно-фантастического романа: зажмуриваюсь и машу руками. В процессе выпускаю пакет с мусором. Лететь сквозь пространственно-временной кисель — дело не из лёгких, особенно для взрослого мужчины двадцати пяти лет. Единственная чёткая мысль в голове: Только бы не облиться этим проклятым супом…
Это, между прочим, важный момент.
Первая в моей жизни телепортация, загадочный космический феномен, мистический опыт — а я переживаю за протухший борщ! Приоритеты, так сказать, на месте...
Падение обрывается так же резко, как началось. Никакого красивого плавного приземления — просто бац! И мир снова твёрдый.
Ноги возмущённо пружинят, позвоночник пишет официальную жалобу в профсоюз, но в целом я стою... Не лежу лицом в асфальте, не размазан по стене — стою стойко.
Мусора рядом нет. Он, видимо, продолжил своё великое путешествие один, без меня. Ну и бог с ним!
Первая осмысленная, связная мысль:
Слава богу, хоть ничего на себя не пролил.
Вторая, не менее глубокая:
Где я, чёрт возьми?
Я оглядываюсь.
Стою посреди узкой улочки. Не улицы – улОчки: она вьётся, как линия на кардиограмме у нервного человека, и вымощена не асфальтом, а честными, неровными, грубыми булыжниками. Камни торчат, цепляются за подошвы, между ними – тёмная грязь, на вид мерзкая.
По обе стороны – деревянные дома. Не в стиле экопостроек, не лофт под дерево, а самые что ни на есть живые, старые избы.
Стены чуть покосились, брёвна местами почернели, местами посерели, рубцы времени на каждом сучке. Окна маленькие, стёкла мутные, в рамах – кривые ставни, держатся на честном слове и одном ржавом гвозде.
Крыши низкие, тёмные, кое‑где провисшие, с щелями и перекосами, будто их ставили люди в состоянии устойчивого алкогольного вдохновения.
Над всем этим висит небо. Не родное, родименькое московское бетонное, а какое‑то… разбавленное...
Бледное, будто его кто‑то постирал с отбеливателем и забыл прополоскать. Молочно‑серое – как манная каша, которая постояла на плите и обиделась на жизнь.
Солнца не видно – просто мягкий, рассеянный свет, плавно растекающийся по крышам и заборам. Всё вокруг окутано лёгкой, белёсой дымкой, словно мир слегка пригорел, пока варился на маленьком огне.
И самое интересное – воздух.
Я делаю вдох. Привычно жду выхлопных газов, запаха подгоревшей пиццы от соседей, чуть‑чуть пыли из вентиляции. В ответ получаю… другое.
Воздух густо пронизан дымом. Не ядовитым смрадом мусоросжигательного завода, а тёплым, древесным дымом, как от костра, над которым что‑то долго и с любовью коптят. Он цепляется за ноздри, щиплет глаза, оседает на языке тонким горьким привкусом.
К этому присоединяется второй запах – жареного. Настоящего. Жирного, сытного. Как будто кто‑то неподалёку мутузит на сковородке огромный кусок мяса или, чем чё-рт не шутит, того самого поросёнка как из учебников истории. Пахнет так, что желудок моментально вспоминает все незакрытые гештальты и жалобно подвывает.
Я шумно выдыхаю. Выхлоп получается нервный, с надрывом.
— Ну, — говорю я вслух самому себе, — похоже, я всё‑таки докатился…
Фраза выходит странной даже для меня. Но честнее не скажешь.
Прямо передо мной, вплотную, почти задевая плечом, проходит мужчина. Не «мужчина», не «парень» – именно мужик, из тех, что на картинках с подписью внизу: «Крестьянин, XIX век».
Высокий, широкий в плечах, в длинной серой рубахе до колен, подпоясанной верёвкой. На ногах – лапти. Не сувенирные из туристического магазина, а настоящие, запылённые, стоптанные.
На плечах у него – вязанка дров, крепко стянутая ремешком. Щёки обветренные, красные, борода колючая, местами с проседью. Лоб в морщинах, взгляд сосредоточенный, как у курьера, который одновременно везёт заказ, опаздывает и понимает, что клиент точно будет недоволен.
Он на секунду скользит по мне глазами… и идёт дальше.
Всё.
Никакого: Кого там черти выдали?, никакого Молодой человек, что это у вас за чудные порты?, даже едва заметного Чего он тут встал, растяпа...
Я для него — пустое место. Фон. Мусорный бак у обочины. Фонарный столб без фонаря.
— Эй… — осторожно говорю я, сам не веря, что хочу общения. — Дяденька… гражданин…
Тишина. Даже мышцы на его спине не дёргаются. Он просто уходит по булыжникам дальше, по своим делам.
Я машинально щупаю себя. Руки – есть. Две. Ноги – тоже две, на месте, кроссовки – здесь. Футболка с идиотской надписью «NO WIFI – NO LIFE», джинсы, телефон в кармане. Всё нормально. Всё моё. Только мир вокруг — категорически не мой.
Делаю шаг.
Камень под подошвой предательски скользит и хлюпает. В ту же секунду понимаю, что стою в луже. Вода ледяная, мутная, какого‑то подозрительного цвета. Может, это просто вода? Я очень надеюсь, что это просто вода...
Холод моментально просачивается сквозь ткань кроссовка, обнимает пятку, как неприятная, холодная рука.
Я передёргиваюсь.
Сон? Если сон, то с очень продвинутым уровнем погружения. 5D, с ароматами и крайне неприятными тактильными эффектами.
— Так, — бормочу я, вытаскивая ногу из лужи. — Вариант первый: я съел просроченные пельмени и сейчас благополучно валяюсь дома, потея под одеялом, а мозг выдаёт спецэффекты. Вариант второй: я попал на супердорогую реконструкцию средневековья, где у всех отобрали телефоны, пластиковые бутылки и соцсети.
Я поднимаю голову.
Вдалеке, над этой кривой улочкой, встаёт силуэт церкви. Не той, что между двух торговых центров, а деревянной, крепкой, как сундук прадеда. Потемневшие от времени брёвна, бочкообразный сруб, наверху — маковка с луковичным куполом, гладким и круглым. Прямо как на картинке в школьном учебнике с надписью: Архитектура русского села.
У церкви суета.
Женщины в длинных юбках и платках, завязанных на затылке. Мужики в рубахах, заправленных в штаны, в каких‑то шапках неопознанного вида. На ком‑то короткие полушубки, на ком‑то холщовые штаны, у кого‑то валяются рядом охапки сена, бегают куры...
И нигде, ни у кого — ни клочка джинсы, ни пластикового пакета, ни логотипа известной сети. Всё — ткань, дерево, железо. И дым, везде обязательно дым!
Я сглатываю. Во рту сухо, несмотря на недавнюю лужу.
— …Или я п о г и б, — шепчу я. — Или меня, как обычно, занесло не туда, куда планировалось...
Я искренне пытаюсь найти хоть одно доказательство, что это чья-то шутка. Ищу глазами камеру на крыше, ожидаю увидеть плакат «Парк исторической реконструкции. Вход — 500 рублей». Жду, что из‑за угла выскочит аниматор в костюме медведя и заорёт: «Ага! Попался!»
Лёгкий ветер шуршал в крышах, где-то вдалеке лаяла собака, слышался тонкий детский голос. Люди продолжали жить своей жизнью, словно меня не существовало..
Минут через двадцать я перестаю уверять себя, что скоро проснусь.
Минут через сорок — что это розыгрыш.
Спустя полтора часа я почти мирюсь с мыслью, что каким‑то образом угодил… в другое время. Без паспорта, без инструкции, без гарантии, что есть обратный рейс.
Я тянусь к первому попавшемуся человеку:
— Здравствуйте…
Иду рядом с другим:
— Простите… эй…
Покашливаю, пытаюсь вклиниться в чужой разговор:
— Извините, а который сейчас… э… век?
Я — абсолютный ноль. Вокруг люди: разговаривают, смеются, ругаются, обсуждают погоду или спорят о чём-то важном. Но все они проходят мимо меня, не замедляя шага и не поднимая глаз. Я словно невидимое атмосферное явление, лёгкий туман местного масштаба.
В какой‑то момент, когда я уже почти начинаю привыкать к роли декорации, мимо меня промчался мальчишка. Босой, в застиранной полотняной рубахе, с длинной палкой в руке.
Несётся, визжит, размахивает палкой, как мечом, и — бах — буквально проходит сквозь мою протянутую руку.
Это даже не толчок.
Наоборот: на долю секунды в ладонь, до локтя, вливается что‑то холодное, дрожащее, как комок студня. Вчерашнее желе из холодильника. Только не клубничное, а серое, липкое и с бонусом в виде мурашек по всей коже.
Я инстинктивно дёргаю рукой, осекаюсь на середине крепкого русского выражения. Мальчишка не оборачивается. Для него ничего не было. Он бежит дальше, визжа и сражаясь с воображаемым врагом.
— Ну всё, — говорю я вслух, чувствуя, как голос слегка предательски дрожит. — Поздравляю. Официально. Я — призрак. Мама! У меня новая работа: домовой без прикреплённого дома!
Нащупываю ближайшее низенькое крыльцо, сбитое на скорую руку из двух досок и пары чурок, и опускаюсь на него. Доски тёплые от солнца, шершавые, со скрытыми крошечными занозами, которые так и норовят впиться в джинсы.
Я сгибаюсь, упираю локти в колени, закрываю лицо руками. Сердце продолжает колотиться где‑то в районе гортани, в висках стучит, ладони вспотели.
В голове снова и снова повторяется одна и та же сцена: наша кухня, Люда, устроившаяся на диване с телефоном, дурацкий пакет с мусором, который я так и не донёс до контейнера.
Внезапно раздаётся резкий, очень ощутимый щелчок внутри.
И вот я здесь. В роли невидимки.
Если я правда переместился во времени, – думаю я, – то кто я тут? Турист с очень плохим туроператором? Призрак на испытательном сроке? Официант без чаевых, который подаёт присутствие, а не еду?
Картина настолько абсурдна, что невозможно не продолжить эту мысль:
— Может, я зритель, — приходит новая версия. — Как в VR‑шлеме. Экскурсия по прошлому: “смотрите, дети, как жили ваши предки”. Всё включено, кроме обратного билета и кнопки “выход”.
Решаю проверить простую вещь: насколько я вообще реален. Для себя‑то я звучу и чувствую, а для мира?
Хлопаю в ладоши. Залповой очередью, громко. Для меня — гарантированный хлопок. Для остальных…
На крыше напротив сидит птица.
Серая, унылая, она поджала лапы и смотрит в никуда. От моего хлопка она не шелохнулась, как и положено мудрой птице. Ни головы не подняла, ни хвоста не расправила. Кто я такой, чтоб заставить её улететь?
На улице всё остаётся прежним. Никто не оборачивается, не морщит нос, не произносит:
— Слышал?
Я — как немой фильм без звука. Просто фон...
— Великолепно, — вздыхаю я. — Ты не просто невидимый. Ты немой. Ходячий немой фильм, у которого ещё и сценария нет!
В этот момент сценарий находит меня сам.
Сначала замечаю движение не вдоль, а поперёк уличного потока. Взгляд цепляется — и оторваться уже невозможно.
У старого покосившегося забора на низкой серой лавке сидит девочка лет двенадцати. Её детство ещё цепляется за неё остатками бантиков. Она сгорбилась, плечи дрожат. Плачет по-настоящему: размазывает слёзы кулаками по щекам, шмыгает носом так, что хочется дать ей платок.
Нос покраснел, под ним блестели две дорожки. Из-под тёмного платка выглядывала коса – кривая, местами распадающаяся, с выбившимися прядями. Волосы были спутаны, но в них всё равно ощущалась какая-то непокорная сила.
Вокруг кипит идеальная картина трудового дня: старушка на корточках тщательно перебирает горох: каждый жёлтый горошинку она аккуратно кладёт в миску, а каждый тёмный — отбрасывает в сторону. Её глаза прищурены, словно у снайпера, внимательно выслеживающего подозрительные горошины...
Чуть дальше: мужик сидит на чурбаке и строгает доску длинным ножом. Стружка слоем тонких завитков падает ему к ногам, образуя маленький белый сугроб.
Там — женщина с силой трёт тряпьё о стиральную доску над корытом с мыльной водой. Пена слабая, а мыльный запах едва заметен из-за дыма.
Все заняты.
Каждый старательно показывает, что у него более важные дела, чем замечать плачущего ребенка в пяти шагах.
Одна только девочка сидит в одиночестве, как маленький мокрый комочек среди идеально слаженного механизма.
Я, всё ещё не до конца веря, что хоть кто‑то здесь в состоянии меня увидеть, подхожу ближе. Ноги будто ватные: от страха, от недоверия, от того, что мозг судорожно ищет в этом логическую структуру и не находит.
— Эй, — говорю я. – Ты чего?
Она резко вскидывает голову. Наши взгляды сталкиваются.
И тут внутри меня словно кусок льда срывается и со вей силы летит прямо в в живот.
До этого момента я был уверен: я здесь — как мебель. Фон. Свист ветра. А сейчас меня — ВИДЯТ!
— Ты… видишь меня? — выдыхаю я.
Девчонка шумно втягивает воздух носом, размазывает под ним свежую порцию соплей рукавом. На ткани остаётся влажное тёмное пятно. Смотрит прямо в меня. Глаза — большие, заплаканные, красные, натёртые… но живые. Очень живые. Цепкие, как у дворовой кошки, которая решила, что этот мир ещё должен ей пару сосисок.
— Я… — она хлюпает. — Ты кто такой?
— Можно, пожалуйста, без резких сюжетных поворотов? — обращаюсь я скорее к Вселенной, чем к ней.
Вздыхаю, поворачиваюсь и сажусь рядом на лавку. Доска скрипит, но выдерживает. Девочка отодвигается — ровно на три сантиметра. Ни больше ни меньше. Не вскочила, не убежала. Для первой встречи с неведомой аномалией — неплохой результат.
— Меня Миша зовут, — аккуратно начинаю я. — А тебя?
— Аня, — с трудом произносит она, сжимая губы. Мгновение смотрит на меня заплаканными глазами: кроссовки, джинсы, футболка с надписью «NO WIFI – NO LIFE», странный прикид, наверное, для неё.
Подумав спрашивает:
— Ты чародей?
Мне кажется, я буквально подавился воздухом.
— В каком‑то… очень странном смысле, — признаюсь. — Я… э… путешественник.
Уточнение: «во времени» у меня застревает в горле. Вдруг у них тут за такие рассказы сразу на костёр, без разбирательств?
— На базаре таких, как ты, не видала, — со скепсисом произносит Аня. — У нас тут всякие заезжие бывают, но такого… — она ещё раз обводит меня взглядом полностью, — точно не было. Откуда ты пришёл?
— Длинная история, — выдыхаю я. — Скажем так, из‑за горизонта. Там ещё асфальт, машины и хроническая тоска. А ты чего ревёшь?
Она тут же поджимает губы и вызывающе вздёргивает подбородок.
— Я не реву.
— Конечно, — киваю. — Это просто глаза сами слёзы пускают. По расписанию. Вон, камень рядом уже почти утонул...
Она бросает взгляд на булыжник у своих ног. Тот честно лежит, не подавая признаков плавучести. Девчонка фыркает – коротко, зло. Но слёзы всё равно стекут, одна за другой.
— Уходить мне нужно, — наконец выдавливает она.
— Куда? — машинально подтягиваю ноги, чтобы в случае чего не мешать ей убегать.
— В город, — твёрдо отвечает она, словно решив для себя. — В большой. В места, где жизнь кипит. А меня не пускают. Говорят, и тут мне дело найдётся. Но я… я не хочу здесь. Я хочу… — она вдруг замолкает, будто ищет нужные слова, — ну… жить. Не как все.
Слишком знакомые слова...
Совсем недавно — очень даже недавно для меня, но на пару веков позже для неё — я так же стоял перед родителями и мямлил: «Я не хочу в экономический, я хочу… ну… вообще по‑другому».
Сформулировать тогда не мог, только руками махал.
— И что ты хочешь? — тихо спрашиваю.
Ответ вырывается из неё, как пробка из бутылки.
— Учиться, — выпаливает Аня. — Читать много. Писать так, чтобы люди слушали… читали, а не вот… — она кивает в сторону взрослых, которые продолжают делать вид, что её не существует. — А тут кто мне это даст? Скажут: “Замуж, дети, печь хлеб” — и всё. А я не хочу это всё. Я хочу по‑другому.
Она смотрит на меня так, будто я сейчас достану из кармана золотой билет в другой мир. В её взгляде — такая отчаянная, жадная надежда, что у меня внутри поднимается неловкость. Я чувствую себя мошенником без лицензии.
Конечно, если посреди её двора внезапно появился загадочный парень в странной одежде, кто он, как не вестник иной, более насыщенной жизни?
Я открываю рот, чтобы сказать «Так бери и уезжай!», но тут же его закрываю. Как ей уехать?
Попросить её подать документы в онлайн-университет, купить билет на поезд через приложение или снять комнату посуточно — это всё равно что предложить ей выйти в космос пешком с термосом...
Я внезапно осознаю: у меня нет готового рецепта.
Ни волшебного пути, ни мешка денег, ни четкой инструкции «делай раз, сделай два». Я не могу вызвать ей такси, не могу дать телефон и сказать: «Звони, если что-то понадобится».
Сейчас я могу только говорить и слушать.
Я начинаю с самого очевидного. Не с банального «держись», а с разговора о книгах. Не о конкретных, а о самом их принципе: что где-то, в огромном, невидимом мире, бумага хранит жизни, мысли и голоса людей. Что, открыв книгу, за одну страницу можно оказаться в другом месте, в другой эпохе, рядом с другим человеком.
Я начинаю ей объяснять, как по страницам можно путешествовать дальше, чем на любой телеге, и тебе ни разу не скажут: «Покажи паспорт» или «распишитесь вот здесь».
Затем я говорю о самообучении. Объясняю, что гимназии ей, вероятно, не светят. Зато можно взять тетрадь (или хотя бы листок бумаги), записывать слова, свои или чужие. Сочинять истории. Задавать вопросы вслух, не соглашаться с тем, что так принято, не поддакивать из страха возразить.
Аня слушает, затаив дыхание. Периодически шмыгает носом, и рукав её рубашки уже приговорён к стирке с отбеливателем и молитвами. Но её глаза меняются.
Они всё ещё красные и немного припухшие, но в них загорается настоящий голод. Не по сдобным пирогам, а по свету. По словам, по смыслу, по чему-то новому...
В какой-то момент я понимаю, что говорю с таким энтузиазмом, какого никогда не испытывал в разговоре с Людой. Никогда.
Люда, вероятно, отреагировала бы так: «Да, здорово, потом обсудим, только досмотрю серию». Это не упрёк ей — просто разница в собеседниках.
— А если мне скажут, что я глупая? — тихо шепчет Аня, глядя на свои босые ноги.
— Скажут, — отвечаю я честно. — Обязательно. Ещё скажут, что ты странная, с головой не в порядке, и вообще — «знай своё место». Люди часто так поступают: когда им страшно, они навешивают ярлыки вместо того, чтобы подумать.
— Им… страшно? – Она поднимает на меня взгляд.
— Конечно, – пожимаю плечами. – Представь: ты растешь, становишься умнее, свободнее, начинаешь говорить то, о чем они сами боятся даже думать. Кому понравится рядом с тобой чувствовать себя маленьким, запуганным и нелюбопытным? Легче сказать, что это с тобой что-то не так.
Она хмурится. Маленькая складка появляется на лбу, и в ней впервые за всё время читаются не только обида, но и злость. И не на конкретных людей, а на целую систему, где женщина — это просто «девка».
Затем уголки её губ чуть дрогнули. Едва заметно, но я вижу: это попытка улыбнуться. Первая попытка.
— Ты… — нерешительно спрашивает она, — ты оттуда, где есть такие, как я? И их там не бьют?
Я тяжело выдыхаю.
— Бьют, — честно отвечаю. — И словами, и делами, и молчанием. Но там у них есть шанс. Не всегда, не у всех, но — есть. Если они очень упрямые и идут к свой цели несмотря ни на что...
На мгновение замолкаю и, сам не зная почему, добавляю:
— Кстати, у нас есть девушка, Люда. Она тоже не уверена, чего хочет. Просто ей пока лень об этом задумываться.
Я сам удивляюсь, как это вырвалось. Язык словно жил своей жизнью...
Аня тихо хмыкает. Её, похоже, тоже раздражало вот это: «мне лень думать».
Я вдруг захотел сказать кое-что важное.
Впервые в жизни я ощущаю желание произнести действительно нужные слова. Но в этот момент внутри меня снова раздается тот самый щелчок.
Нет это было не: «о, идея пришла», а резкое, сухое клац, как будто где-то глубоко внутри перещёлкнули рубильник: и вот — смена сцены.
Воздух вокруг стал гуще и темнее.
Серый туман, прежде скрывавшийся на заднем плане, теперь заполнил всё пространство, как пар из кипящего котла. Изображение дрожит и плывёт, словно старое кино, застрявшее в проекторе.
— Эй! — я вскакиваю. — Подожди, я ещё…
Лицо Ани меняется, искажается, как в кривом зеркале на аттракционе. Я вижу, как она тянет ко мне руку — маленькую, с обгрызенными ногтями и тонкими пальцами.
Я инстинктивно тяну руку в ответ.
Наши пальцы не соприкасаются. Между ними в последний момент появляется этот дурацкий, липкий серый кисель.
Мир подо мной снова пропадает. Я падаю — уже второй раз за день — и где‑то очень далеко, сквозь вой тысячи чайников и собственный бешеный пульс, успеваю подумать:
«Ну что, путешественник… поехали дальше...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
Также приглашаю вас в мой ТГ-канал https://t.me/mistika_nika_eleonor
