Вечер пятницы начинался обычно. Лена хлопотала у плиты, Паша накрывал на стол. За окном шумел дождь, а в их маленькой, но уютной квартире пахло жареной картошкой и домашними котлетами. Лена любила такие вечера: тихие, спокойные, только они вдвоём.
Паша, Павел, тридцатидвухлетний мужчина с усталыми глазами и мягкой улыбкой, работал менеджером в строительной компании. Лена, его жена, была на два года младше, работала бухгалтером в небольшой фирме. Жили они скромно, но дружно. Последние два года у них была одна общая мечта — своя квартира. Они копили на первоначальный взнос, откладывали с каждой зарплаты, отказывали себе в лишних развлечениях, и сегодня наконец-то сумма была почти собрана.
Лена достала из шкафа потрёпанную папку, где лежали все их сбережения и расчёты. Она села напротив Паши, положила перед ним листок с колонками цифр.
— Смотри, — начала она, водя пальцем по строчкам. — Если в следующем месяце мы отложим ещё двадцать тысяч, то к ноябрю у нас будет ровно миллион. Как раз на первый взнос за двушку в новостройке на выезде.
Паша смотрел на её серьёзное лицо, на то, как она хмурит брови, сосредоточенно проверяя цифры, и улыбнулся.
— Ты у меня гений, Лен. Без тебя я бы давно всё спустил на всякую ерунду.
— Не льсти, — отмахнулась она, но в уголках губ пряталась довольная улыбка. — Просто у нас цель. Мы же хотим детей, а в съёмной однушке с ребёнком...
— Хотим, — перебил он, накрывая её ладонь своей. — Обязательно хотим.
Они помечтали ещё немного, обсуждая, в какой комнате будет детская, какие обои поклеить и где поставить диван. Паша уже представлял, как они въезжают, как Лена бегает по комнатам, прикидывая, куда поставить шкаф. В такие моменты он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Главой семьи, добытчиком, мужчиной, который всё может.
Ровно в восемь вечера зазвонил телефон. Паша глянул на экран: «Мама». Вздохнул, но трубку взял.
— Привет, мам.
— Паш, сынок, здравствуй, — голос матери, Татьяны Михайловны, звучал встревоженно, с той особой ноткой, которая всегда предвещала проблемы. — Ты где? Дома уже?
— Дома, мам. Ужинаем с Леной.
— С Леной, — повторила мать, и в её голосе Паше послышалась лёгкая усмешка. — Ну-ну. Слушай, сынок, у нас тут беда. Алёна в слезах, вся на нервах. У неё кредит, просрочка по платежу, ей позвонили из банка, сказали, если до понедельника не внесёт пятнадцать тысяч, то кредитная история будет испорчена, а там и до суда недалеко.
Паша почувствовал, как напряглась Лена. Она отложила вилку и внимательно смотрела на него.
— Мам, а при чём тут я? — осторожно спросил Паша. — Пусть сама решает свои проблемы. Она взрослая.
— Паша! — голос матери стал жёстче. — Ты что говоришь? Она тебе сестра, родная кровь! Как ты можешь быть таким чёрствым? У неё сейчас денег нет, парень бросил, работа временная. А вы с Леной, я знаю, копите. Вон, Лена у тебя бухгалтер, всё подсчитала, наскребли небось уже прилично. Выручи сестру, дай в долг. Всего-то сто пятьдесят тысяч.
Паша поперхнулся.
— Сколько? Мам, сто пятьдесят? Ты с ума сошла? Это же почти все наши накопления! Мы на квартиру копим, ты знаешь.
— Ах, на квартиру! — мать перешла на крик. — Значит, на квартиру у вас деньги есть, а родную сестру из беды выручить — так нету? Паша, опомнись! Я тебя растила, ночей не спала, из последних сил тянула, а ты для сестры последнего куска жалеешь? Не ожидала я от тебя, сынок, такой чёрствости.
— Мам, ну при чём тут чёрствость? — Паша тоже начал закипать, чувствуя, как привычное чувство вины поднимается изнутри. — Мы два года копили, отказывали себе во всём. А Алёна? Она за месяц эти деньги спустит, я её знаю.
— Не смей так о сестре говорить! — взвизгнула мать. — Она не спустит, она долг отдаст! Или ты думаешь, я не знаю, кто тебя настраивает против семьи? Это Ленка твоя! Она тебя окрутила, обобрала, и теперь ты даже матери перечить начал! Не мужик, а тряпка! Скажи, Паша, ты мужчина или подкаблучник?
Паша сжал зубы. Лена сидела напротив, не сводя с него глаз. Её лицо побледнело, но она молчала.
— Мам, перестань. Лена здесь ни при чём.
— Ах, ни при чём? — мать зашлась в истерике. — Значит, так. Если ты, Паша, не поможешь сестре, считай, что у тебя нет матери. Я серьёзно. Я всю жизнь на вас положила, а ты... Ты меня в гроб загонишь! Сердце уже прихватывает... Ой, плохо мне...
Паша услышал, как в трубке что-то упало, потом приглушённые всхлипы. Он представил мать, одну в пустой квартире, хватающуюся за сердце. Это было его слабое место. Мать всегда умела надавить на жалость.
— Мам, не надо, успокойся, — сдался он. — Хорошо. Я подумаю.
— Не думай, сынок, делай! — голос матери мгновенно стал твёрже, слёзы исчезли. — Завтра же привези деньги. Алёне очень надо. Я знала, что ты у меня хороший сын, не то что эта... Ладно, целую. Жду.
Гудки.
Паша положил телефон на стол и поднял глаза на Лену. Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было злости. Только усталость и вопрос.
— Ты слышала, — сказал он глухо.
— Слышала, — кивнула Лена. — И что ты решил?
— Лен, ну не могу я так. Мать убьёт меня. Она же с сердцем плохо...
— Паш, — Лена говорила тихо, но твёрдо. — У твоей матери сердце болит только тогда, когда ей что-то нужно от тебя. Мы это проходили сто раз. Это манипуляция.
— Может, и манипуляция, — Паша провёл рукой по лицу, он выглядел загнанным в угол. — Но вдруг нет? Вдруг правда плохо? Я не смогу потом себе простить.
— А себя ты простишь, когда наша мечта рухнет? — Лена повысила голос. — Паша, это сто пятьдесят тысяч! Мы два года вкалывали, чтобы собрать эту сумму! Твоя сестра ни дня нормально не работала, она меняет парней как перчатки, живёт одним днём, и теперь мы должны оплачивать её кредиты? Зачем?
— Она отдаст, — неуверенно сказал Паша.
— Чем? — усмехнулась Лена. — Ты сам в это веришь? Она никогда в жизни никому ничего не отдавала. Она привыкла, что папа с мамой и брат всегда решат её проблемы.
Паша молчал. Внутри него боролись два чувства: жалость к матери и страх перед её гневом — и понимание, что Лена права. Но мать всегда была для него авторитетом. Она воспитала его одна (отец был вечно на работе, молчаливый и безучастный), она жертвовала собой, и теперь он чувствовал себя обязанным.
— Лен, давай так, — наконец сказал он, стараясь говорить спокойно. — Мы дадим ей эти деньги. В конце концов, я тоже их зарабатывал. Больше, между прочим, чем ты.
Лена отшатнулась, как от пощёчины.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что я зарабатывал больше, — повторил Паша, но в голосе уже не было уверенности, только упрямство. — И я имею право распоряжаться деньгами, которые заработал. Это моя сестра, и я ей помогу.
— Твои деньги? — Лена встала из-за стола, её голос дрожал. — А кто платил за коммуналку последние полгода, когда у тебя были проблемы с работой? Кто откладывал каждую копейку, пока ты покупал себе новые кроссовки? Я, Паша, я! Мы семья, у нас общий бюджет. Эти деньги — наши. Общие. И ты сейчас одним решением перечёркиваешь всё, что мы строили два года.
— Я не перечёркиваю! Я просто помогаю сестре! — Паша тоже встал, чувствуя, как разговор уходит в опасное русло.
— Помогаешь, — Лена покачала головой. — Знаешь, Паш, я устала. Устала доказывать тебе, что я не враг твоей семье. Устала конкурировать с твоей мамой за твоё внимание. Устала смотреть, как ты прогибаешься под каждое её слово. Сегодня ты отдашь деньги сестре, завтра мама попросит новую стиральную машину, послезавтра Алёна захочет шубу. И так будет всегда.
— Лена, не надо, — попытался остановить её Паша.
— Нет, послушай, — она подошла к шкафу, достала конверт с деньгами. Не глядя, бросила его на стол перед Пашей. Купюры рассыпались веером. Сверху упала вырезка из журнала с планировкой их будущей квартиры, которую Лена хранила как талисман. — Забери. Отдай сестре. Подавись.
Паша смотрел на деньги, на планировку, на бледное лицо жены.
— Лена, прости, я не хотел тебя обидеть.
— Ты не обидел, Паш, — Лена покачала головой. Глаза у неё были сухими, но взгляд стал чужим, холодным. Она подошла к двери в спальню, остановилась и обернулась. — Просто запомни этот вечер. Запомни, как я просила тебя не делать этого. Запомни, как ты сказал, что твои деньги — твои. И когда твоя мама скажет тебе завтра спасибо, когда твоя сестра купит на наши деньги очередную сумочку, ты возвращаться будешь к ним. Потому что здесь, — она обвела рукой кухню, — здесь у тебя больше нет дома.
Дверь спальни закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Паша остался один. На столе остывала картошка, чай давно был холодным. Он смотрел на разбросанные купюры, на вырезку с планировкой их мечты, и в груди разрасталась холодная пустота. Он только что сделал выбор. И почему-то ему казалось, что этот выбор навсегда изменит всё.
Прошла неделя. Неделя, которая для Паши растянулась в бесконечную череду серых, безрадостных дней. Дома всё стало чужим. Лена разговаривала с ним сухо, короткими фразами, только по делу. Её глаза оставались холодными, и каждый раз, когда Паша пытался подойти, обнять, она отстранялась, словно между ними стояла стена.
— Лен, может, поговорим? — спросил он в среду вечером, застав её за мытьём посуды.
— О чём? — не оборачиваясь, ответила она. — Деньги ты отдал? Отдал. Разговор окончен.
— Но мы же не можем так жить, — Паша подошёл ближе. — Я люблю тебя.
— А я тебя, — Лена обернулась, и в её глазах блеснули слёзы, которые она тут же смахнула. — Но любовь любовью, а уважение — отдельно. Ты не уважаешь меня, Паша. Ты не считаешься со мной. Для тебя важнее мнение мамы, чем мои чувства.
— Это не так, — начал он, но Лена покачала головой.
— Хватит. Всё уже сказано. Иди, позвони маме, узнай, как там Алёна с нашими деньгами.
Она вышла из кухни, оставив его одного. Паша сжал кулаки, но сдержался. Он сам это сделал, сам разрушил их хрупкий мир.
Каждый день он звонил сестре. Алёна отвечала нехотя, сквозь зубы, но голос у неё был весёлый, беззаботный. Она говорила, что всё решается, что она очень благодарна, что скоро вернёт, но даты никогда не называла. Паша чувствовал подвох, но гнал от себя эти мысли. Не могла же сестра его обмануть? В конце концов, она же родная кровь.
В пятницу, ровно через неделю после того рокового вечера, Паша собрался ехать к Алёне. Мать звонила с самого утра и просила проведать сестру, мол, та приболела, грустная, поддержка нужна. Паша согласился. Ему и самому хотелось увидеть, как там Алёна, поговорить с ней по душам, может быть, даже наметить сроки возврата денег, чтобы потом показать Лене: он не зря это сделал, сестра оказалась порядочной.
Он предупредил Лену, что задержится. Лена лишь кивнула, не поднимая глаз от книги.
Алёна снимала квартиру в новом доме на окраине города. Дорогой, по меркам Паши, район, но Алёна всегда любила всё лучшее, даже если денег на это не было. Паша припарковал машину, поднялся на лифте, нажал кнопку звонка. За дверью слышалась музыка, женский смех.
Дверь открыла Алёна. Паша чуть не попятился. Сестра сияла. На ней был новый шёлковый халат, волосы уложены в идеальные локоны, на лице свежий макияж. Она нисколько не походила на больную или грустную.
— О, Паш, привет! Заходи, заходи! — щебетала она, втаскивая его в прихожую. — А у меня гости, но это свои, не стесняйся.
Паша прошёл в гостиную и замер. На журнальном столике стояли бутылки дорогого шампанского, вазы с фруктами, коробки из ресторана с суши и роллами. На диване, вальяжно развалившись, сидела подруга Алёны, Катька, которую Паша всегда терпеть не мог за её острый язык и пренебрежительное отношение к нему. Рядом с Катькой сидел какой-то незнакомый парень в модной толстовке, листал телефон.
— О, Паша, братик пришёл! — пропела Катька. — Алёнка, а твой брат случайно не с деньгами? А то мы тут собрались, а у нас на такси не хватает.
Алёна засмеялась, махнула рукой.
— Кать, не обращай внимания. Паш, ты проходи, садись. Будешь шампанское?
Паша стоял посреди комнаты, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он смотрел на сестру, на эту картину беззаботного праздника, и внутри него закипала злость.
— Алён, можно тебя на кухню? — спросил он глухо. — Поговорить надо.
— Ой, Паш, ну какие разговоры, при гостях-то? — Алёна скорчила недовольную гримасу, но, увидев его лицо, пожала плечами. — Ладно, идём. Кать, вы пока открывайте вторую бутылку, я сейчас.
На кухне было чисто, пахло дорогим кофе. На столе лежал новенький ноутбук, ещё в плёнке. Рядом — коробка от последней модели айфона. Паша перевёл взгляд на сестру. Та стояла, прислонившись к холодильнику, и смотрела на него с лёгким вызовом.
— Ну, чего хотел?
— Алёна, — начал Паша, стараясь говорить спокойно. — Откуда у тебя всё это? — он кивнул на технику, на дорогой халат. — Ты же говорила, у тебя проблемы с кредитом.
— А это и есть кредит, — усмехнулась Алёна. — Я его закрыла, как ты и просил. Взяла и закрыла. Остальное… Ну, Паш, ну не могу же я ходить в старье, когда у меня такие проблемы? Мне нужно было поднять настроение. Ты же не хочешь, чтобы твоя сестра ходила депрессивная?
Паша почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Алёна, ты что, с ума сошла? Это же сто пятьдесят тысяч! Мы с Леной два года копили! На квартиру! — его голос сорвался на крик.
— Тише ты, — поморщилась Алёна. — Люди же услышат. Паш, ну чего ты паникуешь? Заработаете ещё. Вы молодые, здоровые. А мне здесь и сейчас надо было. Ты же мой любимый брат, я знала, что ты поймёшь. Ты всегда меня понимал.
— Я понимал? — Паша схватился за голову. — Алёна, ты идиотка? Ты потратила наши деньги на шмотки и айфон? А мама говорила, что ты при смерти, что у тебя кредитная история горит!
— Ну, мама немножко преувеличила, — отмахнулась Алёна. — Был там один просроченный платёж, тысяч пять всего. Я их закрыла. А остальное… Паш, ну посмотри на меня, — она картинно развела руками. — Я же красивая, я должна хорошо выглядеть. Вот познакомлюсь с нормальным парнем, выйду замуж, тогда я вам с Ленкой всё верну с лихвой. А пока…
— Пока что? — прохрипел Паша. — Пока ты будешь прожигать наши деньги? Ты понимаешь, что Лена из-за этого уйти может? Она со мной почти не разговаривает!
— Ах, Лена, Лена, — передразнила Алёна. — Вечно ты со своей Леной носишься. Подумаешь, королева нашлась. Паш, ты мужик или кто? Ты должен семью содержать, а не перед женой на задних лапках ходить. Ленка твоя — жадина, ей лишь бы в тетрадку циферки записывать. А мы — твоя кровь. Мы тебя никогда не бросим. А она бросит, как только ты ей надоешь. Помяни моё слово.
Паша смотрел на сестру и не верил своим ушам. Это была не та Алёна, которую он помнил маленькой девочкой с косичками, которую защищал от дворовых мальчишек. Перед ним стояла чужая, циничная женщина, которой не было до него никакого дела. Были только её желания, её капризы, её жизнь.
— Значит, так, — сказал он, с трудом сдерживаясь, чтобы не наговорить грубостей. — Ты мне должна сто пятьдесят тысяч. И я хочу знать, когда ты их вернёшь. Конкретную дату.
— Ой, Паш, ну какие даты? — Алёна закатила глаза. — Скажешь тоже. Откуда я тебе сейчас возьму? Вот устроюсь на работу… через пару месяцев…
— Через пару месяцев? — переспросил Паша. — А где ты работаешь сейчас?
— Ну, сейчас я в поиске, — Алёна повела плечом. — После такого стресса надо прийти в себя. Не гони лошадей.
В этот момент на кухню заглянула Катька.
— Девчонки, там шампанское выдыхается, вы скоро? Алён, твой парень зовёт тост сказать.
— Иду, иду, — Алёна чмокнула Пашу в щёку, уже на ходу. — Паш, ты не переживай, всё будет хорошо. Ты же у меня лучший. Если что, маме не рассказывай, ладно? А то она расстроится. Маму беречь надо.
И она упорхнула в гостиную, откуда снова донеслись смех и звон бокалов.
Паша вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. В лифте он прислонился к холодной стене и закрыл глаза. В голове билась одна мысль: «Что я наделал? Что я наделал?». Он отдал деньги, о которых они с Леной мечтали, а сестра спустила их на вечеринку и побрякушки. И даже не чувствует за собой вины. Наоборот, она ведёт себя так, будто это он ей должен.
Он ехал домой и уже знал, что там его ждёт. Лена всё поймёт по его лицу. И что он ей скажет? Что он опять оказался тряпкой, которого развели собственные мать и сестра?
Дома было темно. Паша вошёл, включил свет в прихожей. Тишина. Обычно Лена ждала его, даже если они ссорились. А тут — ни звука. Он прошёл на кухню. На столе лежала записка, прижатая солонкой.
Он взял её, дрожащими руками развернул.
«Паша, я у мамы. Поживу пока там. Мне надо подумать о нас. О том, есть ли у нас будущее. Когда вернёшь наши деньги — тогда и поговорим. Если захочешь. Лена».
Паша выронил записку и сел на табурет. Пустота в груди разрасталась, вытесняя всё остальное. Лена ушла. Лена, его опора, его совесть, его любовь, ушла. И он знал, что она права. Он сам всё разрушил.
Телефон зазвонил резко, противно. Мать.
— Сынок! — голос матери звучал встревоженно, но в нём не было и тени сочувствия к нему. — Ты чего Аленку обидел? Она мне звонит, рыдает, говорит, ты на неё накричал, чуть ли не избить хотел! Ты с ума сошёл?
— Мам, — глухо сказал Паша. — Она наши с Ленкой деньги на шмотки спустила. На айфон, на шампанское, на тряпки. Она нас обманула.
— Ой, не выдумывай, Паша! — раздражённо перебила мать. — Какие это «наши с Ленкой»? Ты заработал, ты и дал. Ленка тут вообще ни при чём. Она тебе кто? Жена? Ну и будет стоять за мужем молча. А не нравится — пусть валит. А Аленка — твоя кровь. И не смей сестру обижать, слышишь? Давай, мирись с ней, извинись, и чтобы завтра же Алена улыбалась. Понял меня?
Паша молчал. В трубке трещало, мать продолжала что-то говорить, но слова уже не имели значения. Он смотрел на пустую квартиру, на записку от Лены, и вдруг с поразительной ясностью понял: матери нет до него дела. Никогда не было. Был только сын, который должен помогать, должен содержать, должен выполнять. А его чувства, его жизнь, его семья — это пустое.
— Паша! Ты меня слышишь? — кричала мать.
— Слышу, мам, — ответил он безжизненным голосом. — Всё слышу. Спокойной ночи.
Он отключил телефон и бросил его на стол. Потом лёг прямо на пол, на холодный линолеум, и закрыл глаза. В голове крутились слова Лены: «Когда твоя мама скажет тебе спасибо, возвращаться будешь к ним». Мама не сказала спасибо. Мама сказала, что он должен извиниться перед сестрой.
За окном шумел дождь, как и неделю назад. Только теперь в доме было пусто, темно и холодно. Паша лежал на полу и не знал, что делать дальше. Он остался один. Совсем один.
Ночь Паша провёл на полу, так и не раздеваясь. Проснулся от холода и ломоты во всём теле. За окном только начинало светать, серый утренний свет просачивался сквозь шторы, делая квартиру ещё более пустой и чужой. Он поднялся, прошёл на кухню, снова перечитал записку от Лены. Слова въелись в память: «Когда вернёшь наши деньги — тогда и поговорим».
Вернуть деньги. Легко сказать. Алёна даже не считает себя должной. Паша набрал номер Лены. Трубку сбросили сразу. Попробовал ещё раз — то же самое. Тогда он написал сообщение: «Лена, пожалуйста, возьми трубку. Нам надо поговорить». Ответ пришёл через минуту: «Нам не о чем говорить, пока ты не решишь вопрос с деньгами. Я серьёзно, Паш. Не пиши и не звони».
Он отложил телефон и долго сидел, глядя в одну точку. Нужно было что-то делать, но что — он не знал. Идти к Алёне и требовать деньги обратно? Бесполезно, она их уже потратила. Идти к матери? Мать вчера ясно дала понять, на чьей она стороне. Но больше идти было некуда. Друзья? С ними он почти не общался последние годы, вся жизнь была либо работа, либо дом, либо редкие поездки к матери. Лена была его единственным другом.
К обеду он не выдержал. Сел в машину и поехал к матери. Может, хоть она поймёт, может, увидит, в каком он состоянии, и поможет найти выход. Наивная надежда теплилась где-то глубоко, хотя разум подсказывал, что ничего хорошего не будет.
Мать открыла дверь быстро, будто ждала. На ней был выходной халат, волосы уложены, пахло пирожками. Увидев Пашу, она всплеснула руками.
— Сынок! Заходи, заходи, я как раз тебя ждала. Чувствовало материнское сердце, что придёшь.
Паша вошёл в прихожую, снял куртку. Из кухни тянуло сдобой, было тепло и уютно. Мать всегда умела создать такой уют, за который цепляешься, как за спасательный круг.
— Проходи на кухню, я борща налила. Ты же с дороги, замёрз небось?
— Не замёрз, мам, на машине, — ответил Паша, проходя на кухню. — Но от борща не откажусь.
Он сел за стол, мать поставила перед ним тарелку, налила сметаны, положила свежий хлеб. Сама села напротив, подпёрла щеку рукой и смотрела на него с умилением.
— Ешь, сынок, ешь. А я смотрю на тебя и сердце радуется. Пришёл к матери, значит, всё хорошо.
— Мам, — начал Паша, отодвигая ложку. — Не хорошо. Совсем не хорошо. Лена ушла.
Мать вздохнула, но в этом вздохе не было сочувствия, скорее удовлетворение.
— Ну, я же говорила. Не пара она тебе. Гордая слишком. Думает, если квартира, то всё можно. А ты не переживай, сынок. Поживёшь пока у нас. Место найдётся.
— Мам, ты не понимаешь, — Паша чувствовал, как раздражение поднимается внутри. — Она из-за денег ушла. Из-за тех ста пятидесяти тысяч, что я Алёне отдал. А Алёна, оказывается, их на тряпки спустила. Я вчера к ней заехал, а там гулянка, айфон новый, ноутбук. Она нас обманула.
Мать изменилась в лице. На миг Паше показалось, что до неё наконец дошло, но следующий миг всё расставил на свои места.
— Паша, не смей так на сестру наговаривать! — голос матери стал жёстким. — Аленка девочка хорошая, она не могла тебя обмануть. Она что сказала? Что кредит закрыла и немного на себя потратила? Ну и правильно. Девушка должна хорошо выглядеть. Ты бы лучше порадовался, что у сестры всё налаживается.
— Налаживается? — Паша повысил голос. — Мам, у меня жена ушла! Мы два года копили, два года во всём себе отказывали! А она — налаживается?
— Тише, тише, — мать примирительно подняла руки. — Не кричи на мать. Я тебе что хочу сказать. Ты поживи пока у нас. Место есть, в детской я тебе постелю. А Ленка… придёт ещё, никуда не денется. Куда она пойдёт? К мамочке своей? Ну и пусть сидит. А мы тут семьёй будем. Я тебя накормлю, обстираю. Аленка тоже скоро замуж выйдет, она парня хорошего нашла, Сергея, обеспеченный. Вот тогда она вам всё вернёт, не переживай.
Паша смотрел на мать и не верил своим ушам. Она всё перевернула с ног на голову. Виноватой оказалась Лена, которая «гордая», а Алёна — молодец, потому что «хорошо выглядит».
— Мам, я не понимаю, — медленно сказал он. — Ты на моей стороне или на её?
— Я на стороне семьи, сынок, — наставительно произнесла мать. — А семья — это мы: я, ты и Алёна. Ленка — женщина приходящая. Сегодня она есть, а завтра — нет. А мы с тобой и Алёной всегда вместе. Запомни это.
Паша хотел возразить, но в этот момент в прихожей хлопнула дверь, и раздался голос Алёны:
— Мам, я пришла! Там дождь такой, вся промокла. Есть что поесть?
Она впорхнула на кухню, сияющая, в новом модном плаще, с мокрыми волосами. Увидев Пашу, она на секунду замерла, но быстро взяла себя в руки.
— О, брат пришёл. Привет. Мириться приехал?
— Алёна, — Паша встал из-за стола. — Я приехал не мириться. Я приехал поговорить о деньгах.
— Ой, опять двадцать пять, — Алёна закатила глаза, сбросила плащ прямо на стул и села за стол. — Мам, налей мне чаю, замёрзла. Паш, ну что ты зациклился на этих деньгах? Ну потратила я немного, подумаешь. Ты же мой брат, ты должен меня поддерживать.
— Я должен? — Паша чувствовал, как закипает. — А кто мне должен? Ты мне должна сто пятьдесят тысяч, Алёна. Я хочу знать, когда ты их вернёшь.
Алёна посмотрела на мать, та многозначительно поджала губы, и Алёна снова повернулась к Паше, теперь уже с вызовом.
— А ничего, что ты на меня вчера накричал? При гостях опозорил? Катька потом весь вечер надо мной смеялась, что у меня брат — истеричка. Ты мне моральный ущерб должен компенсировать.
— Ты… — Паша сжал кулаки. — Ты совсем совесть потеряла?
— Паша! — рявкнула мать, стукнув ладонью по столу. — Прекрати! Ты в моём доме, не смей на сестру голос повышать. Аленка права, нечего было при людях скандалить. Сядь и успокойся.
Паша стоял посреди кухни, переводя взгляд с матери на сестру. Две женщины, которые должны быть ему самыми близкими, смотрели на него как на врага. Алёна — с насмешкой, мать — с укоризной. И ни капли понимания, ни капли сочувствия.
В этот момент в коридоре послышались тяжёлые шаги, и на кухню зашёл отец, Николай Иванович. Он был в рабочей одежде, видно, только что с вахты. Увидев всех троих за столом, он остановился, перевёл взгляд с жены на дочь, потом на Пашу.
— Чего шум? — спросил он глухо.
— Да вот, Паша на Алену накинулся, — тут же пожаловалась мать. — Деньги требует, которые он сам ей дал. Представляешь, родную сестру кошельком считает.
Отец посмотрел на Пашу долгим взглядом. В его глазах читалась усталость, но не только. Паше показалось, что там мелькнуло что-то похожее на понимание. Но отец ничего не сказал, только покачал головой, взял со стола бутерброд и вышел из кухни.
— Вечно он как тень, — проворчала мать. — Ни слова не скажет. Ладно, Паша, садись, ешь давай. Ален, ты тоже кушай.
— Не хочу я есть, — буркнул Паша. — Я поеду.
— Куда? — всполошилась мать. — К Ленке своей? Она тебя не пустит. Оставайся, я же сказала, постелю.
— Не знаю, — Паша надел куртку. — Мне подумать надо.
— Думай, думай, — мать пошла за ним в прихожую. — Только головой думай, а не тем местом, которым на Ленку смотришь. Возвращайся, если что. Дверь всегда открыта.
Паша вышел на улицу. Дождь действительно усилился, холодные капли били по лицу. Он сел в машину, но заводить не стал. Просто сидел, смотрел на мокрое стекло и пытался понять, что делать дальше.
Телефон пиликнул. Сообщение от Лены: «Не приезжай. Я серьёзно. Папа сказал, если ты появишься, он с тобой сам поговорит. Не надо».
Паша выругался вслух. Тесть, Иван Петрович, мужик суровый, бывший военный. С ним лучше не связываться. Но и не ехать нельзя. Надо хоть попытаться.
Он завёл мотор и поехал к дому тёщи. Лена сейчас жила у родителей, в старой хрущёвке на окраине. Дорога заняла минут сорок, всё это время Паша прокручивал в голове, что скажет, как будет просить прощения. Он понимал, что виноват, что Лена была права с самого начала. Может, если он признает свою ошибку, она смягчится.
Дверь открыл Иван Петрович. Увидев Пашу, он не поздоровался, не пригласил войти, просто встал в проёме, загораживая проход.
— Здрасьте, Иван Петрович, — сказал Паша, чувствуя, как под этим взглядом становится не по себе. — Можно Лену позвать?
— Нельзя, — отрезал тесть. — Лена тебя видеть не хочет.
— Я понимаю, — Паша переминался с ноги на ногу. — Но мне надо с ней поговорить. Объяснить.
— Чего объяснять? — Иван Петрович скрестил руки на груди. — Ты, Паша, в первую очередь мужиком должен быть, а не мамкиным сынком. Деньги, которые вы с Леной вместе копили, отдал кому? Сестре? Ну и дурак. Сестра твоя — транжира, все это знают. А ты повелся. И жену свою не уважил. Так что нечего тут объяснять. Денег нет — разговора нет. Иди.
— Иван Петрович, ну пожалуйста, — взмолился Паша. — Дайте мне пять минут. Я прощения попрошу.
— Прощения? — тесть усмехнулся. — Прощение не деньгами измеряется, Паша. А поступками. Ты поступок сделал? Сделал. Вот и живи теперь с этим. Лена, если захочет, сама тебе позвонит. А пока — иди. И чтобы я тебя тут не видел.
Дверь захлопнулась перед носом.
Паша постоял ещё немного, потом вернулся в машину. Он набрал номер Лены. Сброс. Ещё раз. Сброс. Написал: «Я у вашего подъезда. Пожалуйста, выйди». Ответ пришёл через минуту: «Не выйду. Уезжай. И не пиши больше».
Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Что делать? Куда ехать? Возвращаться к матери? Мысль о том, чтобы снова сидеть на кухне, слушать, как Алёна хвастается обновками, а мать называет Лену «гордой» и «не пара», была невыносима. Но и ночевать на улице не вариант.
Начало темнеть. Дождь не прекращался. Паша завёл машину, включил печку на полную, но согреться не получалось. Холод шёл изнутри. Он просидел так часа три, надеясь, что Лена выйдет, что она сжалится, увидит его через окно. Но окна оставались тёмными, Лена не появлялась.
В одиннадцатом часу вечера зазвонил телефон. Мать.
— Сынок, ты где? — голос у неё был встревоженный, но как-то наигранно, будто она играла роль. — Замёрз небось? Возвращайся домой. Я тут борща сварила, пирожков напекла. Аленка уже спит, не будешь с ней ругаться. Приезжай, а?
Паша молчал. Слова матери звучали как приговор. Он понимал, что если сейчас вернётся, то признает её правоту. Что Лена — пустое место, а семья — это мать и сестра. Но сил бороться не было. Холод, усталость, отчаяние сломали последний внутренний стержень.
— Приеду, — сказал он глухо.
— Вот и умница, вот и хорошо! — обрадовалась мать. — Ждём, сынок. Я тебе в детской постелила, всё как ты любишь.
Паша отключил телефон, посмотрел на тёмные окна тёщиной квартиры и завёл мотор. Он ехал к матери и чувствовал, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Но остановиться уже не мог.
Когда он вошёл в квартиру, мать встретила его с улыбкой, помогла снять куртку, повела на кухню.
— Садись, ешь. Замёрз, бедненький. Вон руки какие холодные.
Она суетилась вокруг него, наливала борщ, пододвигала хлеб. Паша сидел, тупо глядя в тарелку. Есть не хотелось.
— Мам, — сказал он тихо. — Я чувствую себя ничтожеством. У меня ни дома, ни денег, ни жены.
Мать присела рядом, погладила его по голове.
— Ничего, сынок. Главное, что у тебя есть мы. А Ленка… да кому она такая нужна? Подумаешь, квартира. Проживём и так. Ты же мой, родной. Мы с Аленкой тебя в обиду не дадим.
Паша поднял на неё глаза. В них была такая искренняя убеждённость, что он на миг почти поверил. Почти.
— Я спать пойду, — сказал он, вставая.
— Иди, иди, — засуетилась мать. — Я тебе постелила. Отдыхай. Завтра всё будет хорошо.
Она проводила его до детской, маленькой комнаты, где всё осталось как в его школьные годы: старые обои, узкая кровать, письменный стол. Паша лёг, укрылся одеялом, но сон не шёл. Он смотрел в потолок и слушал, как за стеной мать разговаривает с отцом.
Голоса доносились приглушённо, но Паша невольно прислушался.
— ...Конечно, у нас останется, — говорила мать. — Куда ему идти? Ленка его выгнала.
— Может, не выгнала, а он сам виноват, — раздался глухой голос отца.
— Молчи, Коля, ничего ты не понимаешь, — перебила мать. — Аленку жалко, она так переживает из-за этого скандала. Думает, брат на неё злится.
— А он и имеет право злиться, — упрямо сказал отец. — Деньги-то немалые. Наши с тобой так не отдал бы никому.
— Наши с тобой — это другое, — голос матери стал раздражённым. — А тут семья. Ладно, спи давай. Завтра видно будет.
Паша закрыл глаза. Где-то в глубине души теплилась надежда, что утром всё изменится. Но утро не принесло ничего, кроме нового дня, который начинался точно так же, как закончился предыдущий. С запахом материнских пирожков и пустотой в груди, которую ничем нельзя было заполнить.
Прошло два месяца. Два долгих, бесконечных месяца, которые превратили жизнь Паши в серую, безрадостную пустоту. Он жил у матери, в своей старой детской комнате, и с каждым днём всё отчётливее понимал, что попал в ловушку.
Поначалу всё казалось терпимым. Мать встречала его заботой, пирожками, борщом. Алёна, правда, первое время дулась, но мать быстро их помирила, устроив семейный ужин с уговорами и причитаниями: «Детки, вы же родные, не ссорьтесь, маму берегите». Алёна сделала вид, что простила брата, и даже пообещала, что скоро вернёт деньги, как только устроится на хорошую работу. Паша знал, что это ложь, но спорить не стал. Сил не было.
Он работал. Много работал, иногда брал сверхурочные, чтобы меньше бывать дома. Деньги, которые зарабатывал, почти полностью отдавал матери за стол и крышу. Мать брала их без зазрения совести, приговаривая: «Правильно, сынок, в семью всё идёт. Вот Аленке на курсы английского надо, а то её Сергей в Европу зовёт, а она ни бум-бум».
Сергей, новый парень Алёны, появлялся в их доме регулярно. Мать носилась с ним как с писаной торбой, накрывала столы, доставала лучшие закуски. Он действительно был при деньгах, ездил на дорогой иномарке, дарил Алёне цветы и подарки. Паша старался не пересекаться с ним, здоровался сквозь зубы и уходил в свою комнату.
В тот вечер он пришёл с работы позже обычного, около девяти. Смена была тяжёлая, на объекте случилась накладка с поставками, пришлось разруливать, выслушивать начальственные крики. Паша мечтал только об одном: принять душ, поесть и завалиться спать. Но едва он переступил порог, как понял, что покоя не будет.
В квартире было шумно. Из кухни доносились смех Алёны, мужской голос и звон бокалов. Мать суетилась в прихожей, вытирая руки о фартук, и сияла улыбкой.
— Пашенька, пришёл! — всплеснула она руками. — А у нас гости, Серёжа приехал, Аленку с новым проектом поздравляет. Ты проходи, познакомься, поужинай с нами.
— Я устал, мам, — ответил Паша, снимая куртку. — Перекушу чего-нибудь и лягу.
— Ну что ты, неудобно, — зашептала мать, хватая его за рукав. — Серёжа же почти жених, надо произвести впечатление. Иди, умойся и приходи. Я там всего наготовила, пальчики оближешь.
Паша вздохнул, но спорить не стал. Прошёл в ванную, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Лицо осунулось, под глазами тёмные круги. Он уже не помнил, когда нормально высыпался. Каждую ночь ворочался, думал о Лене, о деньгах, о том, как выбраться из этого болота. Лена не звонила. Он писал ей раз в неделю, короткие сообщения: «Как ты?», «Скучаю», «Прости». Ответов не было.
На кухне было душно, пахло жареным мясом, дорогим алкоголем и духами Алёны. Она сидела напротив Сергея, кокетливо улыбалась, поправляла волосы. На ней было новое платье, явно недешёвое. Увидев Пашу, она изобразила радость:
— Паш, иди к нам! Серёжа, это мой брат, Паша, я тебе про него рассказывала. Самый лучший брат на свете, между прочим, всегда меня выручает.
Сергей поднялся, протянул руку. Мужчина лет тридцати пяти, уверенный в себе, с дорогими часами на запястье и цепким взглядом.
— Сергей, — представился он. — Приятно познакомиться. Алёна много о вас рассказывала. Садитесь, выпейте с нами.
— Я за рулём, — буркнул Паша, садясь за стол.
— Ну, тогда хоть поешьте, — Сергей подвинул к нему тарелку с мясом. — Алёна говорит, вы много работаете. Строительная компания, да?
— Да, — коротко ответил Паша, накладывая себе еду.
— Хорошая сфера. Я сам в недвижимости работаю, коммерческую аренду курирую. Если что, обращайтесь, помогу с выгодным вариантом.
— Спасибо.
Паша чувствовал себя не в своей тарелке. Он видел, как мать смотрит на Сергея с обожанием, как Алёна играет роль счастливой невесты, и его мутило. Деньги, которые он отдал сестре, наверняка тоже пошли на этот образ: платье, салон красоты, косметолог. А Сергей и не знает, что его избранница живёт за счёт брата.
Мать суетилась, подкладывала Сергею еду, подливала вино. Разговор крутился вокруг Алёниных успехов: она, оказывается, начала работать в какой-то фирме, менеджером по продажам, и уже показала отличные результаты. Сергей кивал, улыбался, иногда бросал взгляд на Пашу, и в этом взгляде читалось любопытство.
Когда ужин подходил к концу, Алёна вышла в туалет, и Сергей вдруг повернулся к Паше.
— Слушайте, Павел, я хотел спросить, — начал он негромко. — А вы давно живёте с матерью?
Паша поперхнулся куском мяса. Вопрос был неожиданным и неприятным.
— Ну… два месяца уже, — ответил он осторожно. — После того как с женой разошёлся.
— С женой? — Сергей приподнял бровь. — А Алёна говорила, вы всегда холостым были.
— Нет, был женат, — Паша почувствовал, как внутри закипает злость. — Но это уже в прошлом.
— Понятно, — Сергей задумчиво покрутил бокал. — А деньги, которые вы сестре давали, это, наверное, с женой копили?
Паша замер.
— Откуда вы знаете про деньги?
— Алёна проговорилась как-то, — усмехнулся Сергей. — Сказала, что брат ей помог с кредитом, полторы сотни дал. Щедро. Я удивился, честно говоря, что при такой помощи вы сами здесь живёте. Думал, у вас своя квартира, бизнес какой.
— Нет, — глухо ответил Паша. — Квартира отложилась. Надолго.
Вернулась Алёна, и разговор сам собой прекратился. Но осадок остался. Паша чувствовал себя униженным. Этот посторонний человек, Сергей, уже знал, что Паша — неудачник, который остался без жены и без денег, и живёт у матери, пока сестра прожигает его сбережения.
Поздно вечером, когда Сергей уехал, а мать с Алёной убирали со стола, Паша зашёл на кухню за водой. Алёна стояла у раковины, мыла посуду и мурлыкала какую-то песенку. Мать протирала стол.
— Алён, — позвал Паша. — Можно тебя на пару слов?
— Ой, Паш, только не начинай, — поморщилась Алёна. — Я устала, завтра на работу.
— Это ненадолго, — он старался говорить спокойно. — Когда ты вернёшь деньги? Мне нужно Лене отдать, чтобы она хотя бы разговаривать со мной начала.
Алёна резко обернулась, брызги воды полетели на пол.
— Ты опять за своё? Сколько можно, Паш! Я же сказала, как только устроюсь, так сразу отдам. Я устроилась, работаю, но пока денег нет, надо на себя тратить. Ты же видишь, я с Серёжей, он ко мне серьёзно настроен. Если я буду плохо выглядеть, он уйдёт, и кто тогда тебе деньги вернёт?
— Алёна, мне плевать на Серёжу! — Паша повысил голос. — Мне нужны мои деньги! Полтораста тысяч, которые ты спустила на тряпки!
— Паша, прекрати! — вмешалась мать. — Сколько можно скандалить? Аленка права, ей сейчас нужно хорошо выглядеть, чтобы Серёжу удержать. Он же золотой человек, женится скоро. Тогда она тебе всё вернёт и ещё добавит. А ты со своим нытьём только нервы матери треплешь.
— Мои нервы? — Паша не верил своим ушам. — Мам, а мои нервы тебя не волнуют? Я между прочим, тебе деньги за проживание отдаю, из зарплаты почти всё. А Алёна тут живёт бесплатно и ещё мои тратит.
— Что значит бесплатно? — возмутилась Алёна. — Я тоже помогаю! Я вчера полы мыла! И вообще, Паш, ты живёшь в маминой квартире, мог бы быть благодарным, а не выступать.
— Я благодарен, — Паша сжал кулаки. — Но я не нанимался содержать тебя вечно. Ты мне должна деньги, и я хочу их получить.
Алёна вдруг заплакала. Громко, навзрыд, закрыв лицо руками.
— Мама, видишь, как он со мной? — всхлипывала она. — Я же люблю его, я брата люблю, а он на меня кричит, унижает при всех. Я лучше уйду, уйду от вас, чтобы никому не мешать!
— Аленка, доченька, не плачь, — кинулась к ней мать. — Паша, иди отсюда! Иди в свою комнату, не доводи сестру до слёз! У неё сердце слабое, ты что, забыл?
Паша стоял, смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Знакомая песня. Мать с сестрой всегда играли по одним нотам: Алёна плачет, мать её защищает, он — виноват. Всю жизнь так было. И всегда он отступал, чтобы не ссориться, чтобы мать не хваталась за сердце. Но сейчас отступать было некуда. Он уже потерял Лену, потерял квартиру, потерял себя. Дальше терять было нечего.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я уйду. Прямо сейчас.
Он развернулся и пошёл в детскую собирать вещи. Мать выбежала за ним.
— Паша, ты куда? Ночь на дворе! Куда ты пойдёшь? — в её голосе была тревога, но не настоящая, а скорее дежурная, привычная.
— Не знаю, — ответил он, кидая в сумку футболки и джинсы. — В машине посижу. На вокзал поеду. Неважно.
— Паша, не дури! — мать схватила его за руку. — Аленка просто расстроена, она не хотела. Останься, завтра поговорите.
— О чём нам говорить, мам? — Паша посмотрел на неё в упор. — Ты всегда на её стороне. Всегда. Я для тебя никогда не был главным. Я был только тем, кто деньги приносит и проблемы решает. А Ленка — любимая доченька. Я всё понял. Спасибо, что хоть сейчас открыла мне глаза.
Мать отпустила его руку и отступила на шаг. Лицо у неё стало растерянным, будто она впервые увидела сына по-настоящему.
— Паша, ты что... я же тебя люблю...
— Поздно, мам, — он застегнул молнию на сумке и пошёл к выходу. В прихожей стояла Алёна, вытирая сухие глаза. Она уже не плакала, смотрела на него настороженно, как на врага.
— Уходишь, брат? — спросила она с вызовом. — И правильно. Надоел уже со своими деньгами.
— Попомнишь мои деньги, Алёна, — ответил он, надевая куртку. — Когда Серёжа твой узнает, кто ты на самом деле, и сбежит, ты ещё вспомнишь, как брата выгоняла.
— Не каркай! — крикнула Алёна, но он уже вышел за дверь, захлопнув её за собой.
В подъезде было тихо и холодно. Паша спустился по лестнице, вышел на улицу. Дождь моросил мелкий, противный, ноябрьский. Он сел в машину, бросил сумку на заднее сиденье и завёл двигатель, чтобы включить печку. Куда ехать? К Лене нельзя, тесть не пустит. К друзьям? Друзей не было. Оставаться здесь, у подъезда, глупо и стыдно.
Он поехал на вокзал. Просто потому, что там всегда светло и есть где посидеть. В зале ожидания было душно, пахло чебуреками и сыростью. Паша сел на пластиковое кресло, положил сумку рядом и уставился в одну точку. Люди сновали мимо, кто-то спешил на поезд, кто-то спал на соседних сиденьях. Он чувствовал себя таким же потерянным, как эти бездомные. Только у него была машина и работа. Но внутри — та же пустота.
Телефон завибрировал. Сообщение от Лены. Сердце пропустило удар. Он открыл дрожащими пальцами.
«Паш, я знаю, что ты уехал от матери. Мне мама твоя звонила, истерику закатывала, что ты ночью ушёл и она за тебя переживает. Если хочешь, приезжай к нам. Поговорим. Только без денег не входи, я серьёзно».
Он перечитал сообщение три раза. Лена позвала. Лена, несмотря ни на что, позвала. Значит, есть надежда.
Он ответил: «Еду».
Дорога до дома тёщи заняла полчаса, но они показались вечностью. Паша волновался, как мальчишка перед первым свиданием. Что он скажет? Как посмотрит в глаза? В голове крутились слова Лены: «Без денег не входи». А денег у него с собой было всего три тысячи, которые он успел вытащить из зарплаты на этой неделе. И то, это было на бензин и еду.
Дверь открыла Лена. Она стояла на пороге, худая, бледная, с тёмными кругами под глазами, но такая родная, что у Паши перехватило дыхание. За её спиной виднелся Иван Петрович, который внимательно наблюдал за происходящим.
— Заходи, — коротко сказала Лена и посторонилась.
Паша вошёл в прихожую, поставил сумку. Достал из кармана три тысячи и положил на тумбочку.
— Это всё, что у меня есть сейчас, — сказал он тихо. — Я понимаю, что это не те деньги. Но я буду возвращать. По частям. Если ты позволишь.
Лена посмотрела на купюры, потом на него. В глазах у неё блеснули слёзы, но она сдержалась.
— Проходи на кухню, — сказала она. — Папа, мы сами поговорим.
Иван Петрович кивнул и ушёл в комнату, плотно закрыв дверь.
Они сидели на кухне вдвоём, пили чай, и Паша рассказывал. Всё, без утайки: как Алёна потратила деньги, как мать его защищала, как он жил у них эти два месяца, как мыл полы, а сестра ничего не делала, как ел чёрствый сыр, пока они пировали. Голос его срывался, но он говорил, потому что молчать больше не мог.
Лена слушала молча, иногда качала головой. Когда он закончил, она долго смотрела в окно.
— Знаешь, Паш, — наконец сказала она. — Я тебя жалею. Честно. Ты попал в мясорубку и выбраться не мог. Но я не знаю, смогу ли я тебе снова доверять. Ты предал меня. Не в постели, не с другой женщиной. Ты предал нашу мечту, наше будущее. Для меня это страшнее.
— Я понимаю, — кивнул Паша. — Я не прошу простить прямо сейчас. Я прошу дать мне шанс. Я буду доказывать. Каждый день. Каждым рублём, который верну.
Лена вздохнула.
— Ладно. Оставайся сегодня. Поспишь на раскладушке в зале. А завтра… завтра решим, что делать дальше. Но имей в виду, Паш: обратной дороги у тебя не будет. Если ты снова сорвёшься к маме, если опять начнёшь её слушать — всё. Навсегда.
— Не сорвусь, — твёрдо сказал Паша. — Я всё понял. Всё.
Он не знал, поверила ли она. Но когда Лена принесла ему одеяло и подушку и постелила на раскладушке, он почувствовал, как внутри разливается тепло. Впервые за два месяца. Пусть он спит на чужой раскладушке, пусть денег нет, пусть впереди горы проблем. Но он дома. У Лены. А значит, есть ради чего жить.
Прошла ещё неделя. Неделя, которая для Паши стала временем надежды, страха и тяжёлой работы над собой. Он жил у Лениных родителей, на раскладушке в зале, и каждый день чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. Иван Петрович смотрел на него настороженно, но молчал. Ленина мама, Валентина Ивановна, женщина тихая и добрая, жалела зятя, подкармливала, но в разговоры не лезла.
Лена держала дистанцию. Она разговаривала с Пашей вежливо, но холодно, как с дальним знакомым. Общих тем почти не осталось. Паша приходил с работы, ужинал, помогал по дому, чем мог: выносил мусор, ходил в магазин, чинил старый кран на кухне. Лена наблюдала за ним со стороны, но ничего не говорила.
В пятницу вечером случилось то, чего Паша боялся больше всего. За ужином раздался звонок. Лена посмотрела на экран телефона и протянула его Паше.
— Твоя мама. Возьми. Хватит прятаться.
Паша взял трубку дрожащей рукой.
— Сынок! — голос матери звучал встревоженно и обиженно одновременно. — Ты где пропал? Я уже думала, случилось что. Почему не звонишь, не приезжаешь? Я тут с ума схожу, а ты...
— Мам, я у Лены, — перебил Паша. — Живу у Лены. И звонить не хотел, потому что нечего сказать.
— У Лены? — мать ахнула. — Ты вернулся к этой... к ней? Паша, ты с ума сошёл! Она же тебя выгнала, унизила, а ты к ней приполз? Мужик ты или тряпка?
— Мам, хватит, — Паша чувствовал, как внутри закипает злость. — Лена меня не выгоняла, я сам ушёл. И не приполз, а приехал поговорить. Мы пытаемся наладить отношения.
— Наладить? — мать засмеялась, но смех был нервным. — С этой гордячкой? Да она из тебя верёвки вить будет, как пить дать. Возвращайся домой, Паша. Мы с Аленкой ждём тебя. Аленка, кстати, переживает очень, плачет, думает, что ты на неё злишься. А у неё сейчас такой период важный, Серёжа вот-вот предложение сделает, а тут ты со своими скандалами.
— Мам, я не буду возвращаться, — твёрдо сказал Паша. — Я тут остаюсь. И передай Алёне, что я на неё не злюсь. Я просто хочу, чтобы она вернула мне деньги. Хотя бы частями.
— Ой, Паша, ну какие деньги? — голос матери стал раздражённым. — Нет у неё сейчас денег. Вот выйдет замуж за Серёжу, тогда и вернёт. А ты не будь свиньёй, не порти сестре личную жизнь. И вообще, Паша, ты меня очень расстроил. Я на тебя надеялась, а ты...
— А что ты на меня надеялась, мам? — Паша не выдержал. — Что я буду вечно вас с Алёной содержать? Что я забуду про Лену, про свою семью? Я два месяца жил у тебя, и что я видел? Только то, что я там нужен был как кошелёк. Как только денег не стало, так я стал обузой. Я всё понял, мам. Всё.
В трубке повисло молчание. Потом мать заговорила снова, но голос её изменился, стал тихим, почти умоляющим.
— Пашенька, сыночек, ты не прав. Мы же тебя любим, по-настоящему любим. А Ленка... ну что Ленка? Она тебя бросила, как только трудности начались. А мы — семья, мы всегда рядом. Возвращайся, а? Я пирожков напеку, посидим, поговорим. Аленка извинится перед тобой, она согласна.
Паша закрыл глаза. Сколько раз он слышал это: «пирожки, посидим, поговорим». А заканчивалось всегда одинаково — он снова оказывался виноватым, а Алёна — бедной и несчастной.
— Нет, мам. Не приеду. И прошу тебя, не звони мне больше. Я сам позвоню, когда буду готов.
Он отключился и положил телефон на стол. Лена смотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Только подвинула тарелку с ужином ближе.
— Ешь, остынет, — коротко бросила она.
Паша кивнул и взял вилку. Руки тряслись.
Вечером, когда Лена ушла в свою комнату, а родители смотрели телевизор, Паша долго лежал на раскладушке и смотрел в потолок. Разговор с матерью выбил его из колеи. С одной стороны, он чувствовал облегчение: он наконец сказал то, что давно должен был сказать. С другой — внутри остался противный осадок. Мать умела давить на жалость, и сейчас, когда она говорила про пирожки и про то, что Алёна извинится, он почти поверил. Почти.
Утром в субботу раздался звонок в дверь. Паша открыл и остолбенел. На пороге стоял отец, Николай Иванович. В старой куртке, с сумкой в руках, осунувшийся и какой-то потерянный.
— Пап? Ты чего? — только и смог вымолвить Паша.
— Здравствуй, сынок, — отец переминался с ноги на ногу. — Поговорить надо. Пустишь?
Паша посторонился, впустил отца в прихожую. Из комнаты вышла Лена, увидела гостя и остановилась.
— Здравствуйте, Николай Иванович, — сказала она вежливо. — Проходите, чай будете?
— Не откажусь, дочка, если можно, — отец снял куртку, повесил на крючок. В движениях его чувствовалась неуверенность, даже робость, чего Паша за ним никогда не замечал.
Они прошли на кухню. Лена поставила чайник, достала чашки. Отец сел за стол, положил перед собой руки, посмотрел на Пашу.
— Я ненадолго, сынок. Мать не знает, что я поехал. Скажу ей, что на работу вызвали, если спросит.
— Зачем приехал, пап? — спросил Паша, чувствуя, что разговор будет тяжёлым.
Отец вздохнул, помялся, потом заговорил, глядя в стол.
— Ты прости меня, сынок. Прости, что молчал все эти годы. Что не защищал тебя. Я видел, как мать с Аленкой тобой помыкают, как из тебя деньги тянут, а я молчал. Думал, семья же, неудобно лезть, разберутся сами. А они не разобрались. Они тебя до ручки довели.
Паша молчал, боялся спугнуть откровение. Отец никогда не говорил так много и так откровенно.
— Я знаю про деньги, которые ты Аленке отдал, — продолжал отец. — Знаю, что она их на тряпки спустила. И про то, как мать её защищала, тоже знаю. Я всё слышал, Паша. Ночами не спал, слушал, как они тебя за спиной обсуждают. И стыдно мне было. Стыдно, что я мужик, а слова поперёк сказать не могу. Привык за годы молчать, чтоб спокойно было. А спокойно не было. Никогда.
Он поднял глаза на сына, и Паша увидел в них слёзы.
— Ты на меня зла не держи, сынок. Я дурак старый. Думал, доживу как-нибудь, а теперь вижу — не так надо было. Надо было за тебя вступаться. Ты мой сын, единственный. А я тебя продал за мамкино спокойствие.
— Пап, перестань, — Паша сам еле сдерживался. — Ты здесь при чём? Ты работал, нас кормил. Я понимаю.
— Не понимаешь ты ничего, — отец покачал головой. — Я мужик в доме или кто? Я должен был порядок наводить, а я в угол забился и молчал. Ладно, — он вытер глаза рукавом. — Я не каяться приехал. Я сказать хочу: ты правильно сделал, что ушёл. Не возвращайся туда, сынок. Там для тебя только могила. Мать, конечно, будет звонить, плакать, сердцем хвататься. А ты не верь. Я этих приступов за тридцать лет насмотрелся. Как только ей что-то надо — сразу сердце. А как получит — так и бегать начинает. Не ведись, Паша. Себе дороже.
Лена тихо поставила перед отцом чашку чая и положила сахарницу. Он благодарно кивнул.
— И ещё, — отец полез в карман куртки, достал потрёпанный конверт. — Тут десять тысяч. Накопил потихоньку, с зарплаты откладывал. Не много, но чем могу. Бери, сынок. Лене отдашь. Пусть знает, что не все у нас такие... как мать с сестрой.
Паша смотрел на конверт и не мог пошевелиться.
— Пап, ты чего? Не надо, это твои деньги. Ты их на что копил?
— На старость копил, — усмехнулся отец. — А теперь думаю: какая старость, если сына нет? Зачем мне они? Бери, не ломайся. Мне легче будет, если хоть немного помогу.
Паша взял конверт, повертел в руках, положил на стол.
— Спасибо, пап. Только я Лене не отдам, я на общий счёт положу. Мы вместе копить будем.
Отец кивнул, допил чай и поднялся.
— Поеду я. А то хватятся. Мать, она хоть и стерва, но моя стерва. Куда я от неё денусь.
В прихожей, уже одеваясь, он обернулся к Лене.
— Ты уж прости нас, дочка. За всё прости. Мы, Кольцовы, все с придурью, но Пашка у нас самый нормальный. Ты его не бросай. Он одумается. Я верю.
Лена молча кивнула. Когда отец ушёл, Паша долго стоял у двери, потом вернулся на кухню и сел за стол. Перед ним лежал конверт с десятью тысячами.
— Твой отец — хороший человек, — тихо сказала Лена. — Жалко его. Живёт с такими бабами и молчит.
— Молчит, — согласился Паша. — Но хоть сейчас заговорил. Поздно, конечно, но хоть так.
Вечером того же дня раздался новый звонок. На этот раз звонила Алёна. Паша долго смотрел на экран, не решаясь ответить. Лена кивнула: возьми.
— Слушаю, — сказал Паша холодно.
— Паш, привет, — голос Алёны был приторно-сладким. — Как ты? Я так переживаю за тебя. Мама сказала, ты у Лены живёшь. Ну и правильно, мириться надо. Я за тебя рада.
— Чего тебе, Алёна? — перебил Паша.
— Ну, я чего звоню, — затараторила сестра. — Ты не думай, я деньги помню. Я обязательно верну, как только смогу. Просто сейчас у меня такие расходы, ты не представляешь. Мы с Серёжей, кажется, скоро поженимся. Он такой хороший, заботливый. Но надо же выглядеть соответственно. Я тебе потом всё компенсирую, честное слово.
— Когда потом?
— Ну, Паш, ну что ты придираешься? — в голосе Алёны зазвенели знакомые нотки раздражения. — Не могу я сейчас, хоть убей. Вот выйду замуж, тогда и поговорим. А пока ты не дави на меня, ладно? А то я расстраиваюсь, плачу, мама переживает.
— Алёна, — Паша старался говорить спокойно. — Ты мне должна сто пятьдесят тысяч. Это не шутки. Я хочу получать их частями. Хотя бы по пять тысяч в месяц. Ты работаешь, можешь откладывать.
— По пять тысяч? — Алёна фыркнула. — Ты с ума сошёл? У меня зарплата маленькая, мне на жизнь еле хватает. И потом, Паш, ну какие пять тысяч, когда у меня свадьба на носу? Ты вообще соображаешь?
— Я соображаю, что ты меня кинула, — отрезал Паша. — И если ты не начнёшь отдавать, я пойду в суд.
В трубке повисла тишина. Потом Алёна рассмеялась, но смех был натянутым.
— В суд? Паш, ты серьёзно? Это же смешно. Кто тебе поверит? Ты сам мне деньги дал, по доброй воле. Какие претензии?
— Я дал в долг, Алёна. У нас есть переписка, где ты обещаешь вернуть. И мама при свидетелях просила.
— Переписка? — голос Алёны изменился, стал злым. — Ты что, переписки хранишь? Специально, что ли? Ну ты и гад, Паша. Я думала, ты брат, а ты... Ладно, поняла я тебя. Будут тебе деньги. Жди.
Она бросила трубку.
Паша посмотрел на Лену. Та сидела с задумчивым лицом.
— Думаешь, отдаст? — спросила она.
— Нет, — честно ответил Паша. — Не отдаст. Но хоть знать будет, что я просто так не оставлю.
Ночью Паша долго не мог уснуть. Ворочался на своей раскладушке, думал об отце, о матери, об Алёне. Странное чувство было внутри: вроде бы больно, обидно, но в то же время какое-то облегчение. Он больше не играл по их правилам. Он выбрал себя. Выбрал Лену. И даже если Лена не простит до конца, даже если их брак развалится, он хотя бы останется человеком.
Утром в воскресенье он встал рано, сходил в магазин, купил продукты и приготовил завтрак. Лена вышла на кухню, удивлённо посмотрела на накрытый стол.
— Ты чего это? — спросила она.
— Хочу, чтобы у нас был нормальный день, — ответил Паша. — Без скандалов, без звонков. Просто мы вдвоём.
Лена села за стол, взяла чашку с чаем.
— Знаешь, Паш, — сказала она после долгого молчания. — Я, наверное, никогда не забуду тот вечер, когда ты отдал деньги. И то, как ты сказал, что больше меня зарабатываешь. Это было очень больно.
— Я знаю, — кивнул он. — И я никогда себе этого не прощу.
— Но я вижу, как ты стараешься, — продолжала Лена. — И то, что ты матери отказал, и отцу не побоялся правду сказать. Это дорогого стоит.
Она помолчала, потом добавила:
— Я не готова пока сказать, что всё простила. Но я готова пробовать. Если ты тоже готов.
Паша перегнулся через стол и взял её за руку.
— Я готов, Лен. На всё готов.
Она не убрала руку. И это было больше, чем любое прощение.
Прошло три недели с того утра, когда Лена сказала, что готова пробовать. Три недели, которые Паша прожил как на иголках, но с каждым днём всё отчётливее чувствовал, что лёд между ними тает. Лена перестала закрываться в своей комнате, они вместе ужинали, разговаривали, иногда даже смотрели телевизор. Иван Петрович больше не хмурился при виде зятя, а Валентина Ивановна вовсю подкармливала Пашу пирожками, приговаривая: «Худой какой, кожа да кости, кормят там тебя, что ли?».
Паша работал. Много и упорно, иногда брал подработки по выходным. Деньги, которые приносил, делил на две части: половину отдавал Лене на общие расходы, половину откладывал в конверт с надписью «Долг Алёны». За три недели набралось почти двадцать тысяч — с учётом отцовских десяти. Паша чувствовал, что дело движется, пусть медленно, но верно.
В среду вечером раздался звонок. Паша глянул на экран: мать. Он не брал трубку уже несколько дней, но сегодня почему-то решил ответить.
— Сынок, — голос матери звучал не как обычно, в нём не было привычного напора, только усталость и что-то похожее на растерянность. — Паша, приезжай. Срочно.
— Что случилось, мам? — насторожился Паша.
— Аленка в больнице. Сердце. Приезжай, сынок, одна не справлюсь.
Паша почувствовал, как внутри всё оборвалось. Сколько бы ни было обид, Алёна оставалась сестрой. Он посмотрел на Лену, которая сидела рядом и слышала разговор.
— Езжай, — коротко сказала Лена. — Разберёшься на месте. Только помни, кто ты и где твой дом.
Он кивнул, быстро оделся и выскочил на улицу.
В больнице было душно и пахло лекарствами. Мать сидела в коридоре на пластиковом стуле, осунувшаяся, постаревшая лет на десять. Увидев Пашу, она вскочила и бросилась к нему.
— Пашенька, спасибо, что приехал! — она обняла его, и он почувствовал, как она дрожит. — Аленке плохо, скорая увезла, сказали, сильный стресс, сердце не выдерживает.
— Что случилось-то? — спросил Паша, высвобождаясь из объятий.
Мать всхлипнула и заломила руки.
— Серёжа, жених её, бросил. Вчера пришёл и сказал, что не женится. Что она не та, за кого себя выдаёт, что он узнал про неё что-то... Я не поняла толком. Аленка в истерику, потом за сердце схватилась, я скорую вызвала. Третьи сутки здесь, а он даже не пришёл, не позвонил.
Паша молчал. Новость была неожиданной, хотя, если честно, он всегда подозревал, что Сергей не дурак и рано или поздно раскусит Алёну. Но сейчас, глядя на мать, на её затравленный взгляд, он не чувствовал злорадства. Только пустоту.
— Где она? — спросил он.
— В палате, но к ней не пускают, только по часам. Я тут и сижу, боюсь отойти.
— Мам, пойдём, я тебя в буфет отведу, поешь чего-нибудь. На тебе лица нет.
Они сидели в больничном буфете за пластиковым столиком, пили противный кофе из автомата. Мать смотрела в одну точку и говорила, говорила, будто боялась замолчать.
— Она так надеялась на этого Серёжу. Думала, вот оно, счастье. И квартиру хорошую сняла, и одежду дорогую покупала, всё для него. А он взял и бросил. Говорит, она ему про деньги твои врала, про работу врала, про жизнь свою врала. А откуда ей правду говорить, если она сама не знает, как жить?
Паша молча слушал. Впервые в жизни мать говорила об Алёне без привычного обожания. В её голосе звучала усталость, даже разочарование.
— Ты прости нас, Паша, — вдруг сказала она, поднимая на него глаза. — Я дура старая. Всю жизнь Аленку баловала, думала, вырастет, образумится. А она выросла, а ума не нажила. А тебя я не берегла. Ты у меня хороший сын, надёжный, а я на тебя внимания не обращала. Всё Аленка, Аленка...
Паша отодвинул стаканчик.
— Поздно, мам, каяться.
— Знаю, что поздно, — мать вытерла слёзы. — Но сказать хочу. И про деньги эти... я знаю, что Аленка их не вернёт. Нет у неё ничего. И не будет, наверное. Я тебе помогу, сколько смогу. С пенсии буду откладывать. Ты только не злись на неё сильно. Она дурочка, жизни не знает.
— Мам, не надо мне твоей пенсии, — покачал головой Паша. — Сам разберусь.
Они просидели в буфете ещё час, потом Паша проводил мать до палаты, попрощался и уехал. Всю дорогу думал о матери, об Алёне, о том, как быстро рушатся иллюзии. Ещё месяц назад мать была уверена, что Алёна — идеальная дочь, а теперь сидит в больнице и кается.
Дома его ждала Лена. Она молча выслушала рассказ, потом спросила:
— Помогать им будешь?
— Не знаю, — честно ответил Паша. — Наверное, буду. Мать всё-таки. Но жить я туда не вернусь. Ни за что.
Лена кивнула, и в этом кивке было что-то похожее на уважение.
Через неделю Алёну выписали. Паша съездил к ним, привёз продуктов, поговорил с матерью. Алёна лежала в своей комнате, отвернувшись к стене, и не выходила. Мать шепнула: «Стесняется, стыдно ей». Паша не стал настаивать на разговоре. Просто оставил пакеты и ушёл.
В тот же вечер пришло сообщение от Алёны. Короткое, всего несколько слов: «Паш, прости меня за всё. Деньги я тебе верну. Как только смогу. Обещаю».
Паша долго смотрел на экран, потом убрал телефон в карман. Лена спросила:
— Что там?
— Алёна прощения просит, — ответил он. — Говорит, деньги вернёт.
— Веришь?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Посмотрим.
Они сидели на кухне у Лениных родителей, пили чай с вареньем. За окном шёл снег, первый в этом году, крупный и пушистый. Паша смотрел на Лену, на её усталое, но такое родное лицо, и думал о том, как много всего случилось за эти месяцы. Потеряно было многое, почти всё. Но кое-что осталось. Самое главное.
— Лен, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты знала. Я никогда больше не позволю собой командовать. Ни матери, ни сестре, никому. У меня теперь только одна семья — ты. Если ты, конечно, захочешь...
Она подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы.
— Хочу, Паш. Только нам теперь всё сначала строить. Квартиру, доверие, будущее.
— Построим, — твёрдо сказал он. — Вместе построим.
На следующее утро они поехали смотреть квартиры. Не покупать, конечно, денег не было, но Лена сказала, что надо хотя бы присматриваться, чтобы знать цену и к чему стремиться. Они ходили по новостройкам, брали буклеты, обсуждали планировки. Паша смотрел на Лену, на то, как она оживает, мечтая о будущем, и чувствовал, что внутри разливается тепло.
Через две недели раздался звонок от отца.
— Паш, ты как? — голос у отца был взволнованный. — Слушай, я тут такое узнал... Мать с Аленкой поругались. Сильно. Аленка собрала вещи и уехала к какой-то подруге, сказала, что жить с матерью больше не может. Мать в истерике, звонит мне каждый час, плачет.
— Из-за чего поссорились? — спросил Паша.
— Да из-за тебя, — вздохнул отец. — Аленка матери сказала, что это она во всём виновата, что ты ушёл, что она тебя настраивала против неё. А мать, конечно, в ответ — что Аленка неблагодарная, что она для неё всё делала. Ну и понеслось. Теперь друг друга грызут.
Паша молчал, переваривая новость.
— И что мне делать? — спросил он наконец.
— А ничего, — ответил отец. — Не лезь. Сами разберутся. Я их тридцать лет знаю, они поругаются, помирятся, опять поругаются. Ты свою жизнь живи. У тебя теперь своя семья.
— Спасибо, пап. За всё спасибо.
— Не за что, сынок. Ты главное держись. Я за тебя рад.
Вечером Паша рассказал Лене. Она долго молчала, потом сказала:
— Жалко их, конечно, по-человечески. Но, наверное, так и должно было случиться. Они слишком долго жили в своём мире, где только их желания имеют значение. А жизнь — она жёсткая, быстро учит.
— Учит, — согласился Паша. — Меня научила.
В воскресенье они поехали к отцу. Просто проведать, помочь по хозяйству. Отец жил один в старой квартире, мать осталась у Алёниной подруги, мириться пока не собиралась. Отец не жаловался, даже выглядел бодрее обычного.
— Воздухом дышу, — усмехнулся он в ответ на Ленин вопрос. — Привык за годы молчать, а теперь хоть телевизор погромче включаю, никто не ругается.
Они пили чай на кухне, разговаривали о всякой всячине, и Паша вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует привычного напряжения. Впервые за долгое время он был спокоен. Рядом Лена, отец, и пусть у них нет своей квартиры, пусть денег кот наплакал, но есть главное — они есть друг у друга.
Через месяц Алёна пришла к ним сама. Позвонила в дверь, и когда Паша открыл, стояла на пороге с опухшими глазами и маленькой сумкой.
— Паш, пустишь? — спросила она тихо. — Я на пять минут. Поговорить надо.
Он посторонился. Лена вышла из комнаты, увидела гостью и молча ушла на кухню, оставив их вдвоём.
Алёна села на краешек стула, теребила в руках платок.
— Я ушла от мамы, — сказала она. — Живу у Катьки пока, но долго так нельзя. Работу нашла, нормальную, в офисе. Мало платят, но хоть что-то.
— Зачем пришла? — спросил Паша без злости, скорее устало.
— Прощения просить, — она подняла на него глаза, и в них были слёзы. — Я дура была, Паш. Страшная дура. Думала, что весь мир вокруг меня вертится. А он не вертится. Он ударил меня больно, и теперь я понимаю, как ты всё это время чувствовал. Прости меня, брат. Если сможешь.
Паша молчал долго. Потом вздохнул.
— Ты деньги когда вернёшь?
Алёна всхлипнула.
— Не знаю. Буду понемногу отдавать. Я правда постараюсь.
— Ладно, — сказал он. — Живи. Только знай: я тебе больше никогда не поверю на слово. Будут деньги — приходи, не будет — не приходи. Я тебя не гоню, но и ждать не буду.
Алёна кивнула, вытерла слёзы и ушла. Лена вышла из кухни, посмотрела на Пашу.
— Правильно сказал, — коротко заметила она. — Ничего, что я подслушивала?
— Ничего, — усмехнулся Паша. — Ты теперь всегда должна знать, что я говорю. Чтобы больше никаких тайн.
Она подошла и обняла его. Впервые за долгое время сама, без просьб.
Вечером они сидели на кухне, пили чай и строили планы. До Нового года оставалось две недели, и Лена предложила встречать его вместе, только вдвоём, без родителей и гостей.
— Сходим в кафе, поедим чего-нибудь вкусного, а в двенадцать вернёмся домой, — мечтательно говорила она. — Посидим, посмотрим телевизор, загадаем желания.
— Какие желания? — спросил Паша.
— Чтобы всё у нас получилось, — она взяла его за руку. — Чтобы мы наконец-то стали счастливыми.
Он посмотрел на неё и вдруг понял, что это уже счастье. Сидеть вот так, чувствовать тепло её руки, знать, что завтра будет новый день и они встретят его вместе. Пусть впереди ещё много проблем, пусть долг висит тяжким грузом, пусть квартира остаётся только мечтой. Но главное уже есть.
За окном падал снег, крупными хлопьями, укутывая город в белую тишину. Паша притянул Лену к себе и поцеловал в макушку.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что? — удивилась она.
— За то, что ты есть. За то, что не бросила. За то, что дала шанс.
Лена прижалась к нему крепче.
— Дурак ты, Пашка, — сказала она ласково. — Люблю я тебя. Вопреки всему люблю.
Они сидели так долго, молча, и это молчание было красноречивее любых слов. А за окном всё падал и падал снег, укрывая старые раны и обещая новую, чистую страницу. Ту, которую они напишут вместе.