Она просыпалась рано

Она просыпалась рано.

Ещё было темно – та особенная, густая темнота конца ночи, когда мир не решил, чем ему быть, – и она лежала неподвижно, прислушиваясь к стуку своего сердца, к шорохам дома, к далёкому гулу города, который никогда не умолкал до конца. Потолок над ней был белый и пустой. Она смотрела на него долго. Потом что-то менялось в её взгляде – не снаружи, а внутри, за глазами, – и белизна потолка начинала дышать.

Вот так это начиналось. Или не начиналось. Не всегда.

***

Днём она ходила по магазинам. Это была необходимость, которую она принимала с тем особым смирением, которое не является покорностью, но является пониманием. Она выбирала помидоры – сжимала каждый пальцами, чуть сильнее, чем нужно, проверяя упругость, – и думала о мире, о том, что происходит со страной, о том, правильно ли люди понимают то, что их окружает. Рядом стояла пожилая женщина и тоже выбирала помидоры. Они улыбнулись друг другу. Улыбка была настоящей. Она умела улыбаться по-настоящему даже тогда, когда внутри что-то ныло и не отпускало.

Встречи. Разговоры. Чай в прозрачной кружке и хрустящая корочка свежего преломлённого хлеба. Чья-то обида, которую нужно было принять и не усугубить. Чьё-то восхищение, которое нужно было принять и не возгордиться. Осуждение – потому что она видела неправильность и не умела делать вид, что не видит. Это создавало трение. Трение создавало боль. Боль была частью земного мира, его текстурой, как зернистость на коже апельсина.

Она любила этот мир. Его круговерть смыслов, его мелкую, подлинную, утомительную красоту. Любила его той любовью, которая включает усталость.

***

Но бывали другие моменты.

Иногда это случалось в самых неожиданных местах – в очереди, в метро, посреди разговора о политике, о ценах, о чьей-то болезни. Что-то вдруг отступало. Привычный гул смыслов – тот непрерывный, почти неслышный гул, который и есть обыденная жизнь, – стихал, как стихает ветер, и под ним обнаруживалось другое.

Не тишина. Тишина – это тоже что-то. Это было меньше тишины и больше неба.

В такие моменты её голубые глаза – обычно живые, острые, замечающие всё: и чужую печаль, и чужую ложь, и оттенок весеннего света на стекле – становились иными. Яркость уходила из них. Но уходила не как угасание. Уходила как то, что освобождает место. И в освободившемся месте открывалась глубина, которую невозможно было измерить – как невозможно измерить глубину колодца, если бросить камень и не услышать всплеска.

Глаза Мадонны, подумал бы кто-нибудь, кто умеет смотреть и видеть.

Она сама не могла описать, что происходило с ней в эти моменты. Позже, когда возвращалась, она пыталась и бросала. Слова были не для этого. Слова были земным инструментом. Там, куда она уходила, не было слов – было что-то, что предшествует словам, как свет предшествует тому, что он освещает.

Великая Мать. Она пользовалась этим словом с осторожностью, почти с застенчивостью, потому что чувствовала: слово меньше того, что оно называет. Но соединение было настоящим. Что-то изливалось через неё – не помимо неё, а именно через, сквозь. И она была одновременно сосудом и участницей, принимающей и дающей, и это было не растворение себя, но невозможное расширение.

***

Два мира не сливались. Она знала это. Приняла это.

Может быть, в молодости она пыталась. Может быть, думала, что однажды найдёт точку, где земное и небесное совпадут в одном переживании, в одном вздохе, в одном слове. Но теперь она знала: для неё это не так устроено. Два мира существовали рядом, как два берега одной реки. Река была между ними. Река была она сама.

И не было в этом трагедии. Только усилие. Постоянное, негромкое, честное усилие жить полностью – и там, и там.

Любовь была тем, что делало это возможным. Не абстрактная любовь – формула, лозунг, украшение речи. Та любовь, которая включает помидор, сжатый пальцами. Чужую обиду, принятую всерьёз. Дыхание того, кто рядом. Боль за страну, которая не умеет быть такой, какой могла бы. Улыбку незнакомой женщины на улице.

И та другая любовь – та, которая приходила, когда яркость уходила из глаз, – она тоже была любовью. Только без объекта.