Сергей вел машину молча, только костяшки пальцев побелели на руле. Рядом на пассажирском сиденье Алла непрерывно крутила головой, рассматривая унылый пейзаж за окном: серые покосившиеся заборы, грязь разбитой дороги, высокие сухие бурьяны вдоль обочин.
— Ну и дыра, — протянула она, брезгливо поджимая губы. — Сереж, ты уверен, что тут вообще люди живут? Страшно же.
— Мать живет, и ничего, — буркнул Сергей, не поворачивая головы.
— Живет. А мы теперь должны сюда каждую неделю таскаться? У меня маникюр, фитнес, у детей кружки. Я не собираюсь тут в грязи месить.
— Никто не заставляет таскаться. Привезли — и всё.
На заднем сиденье, прижимая к груди видавшую виды сумку, сидела Нина Ивановна. Она смотрела в окно на проплывающие мимо березы и старалась не слушать их разговор. Сердце колотилось где-то у горла, но она держалась прямо. Не хотела показывать сыну, как ей страшно.
Машина остановилась у старого дома с темными окнами и просевшим крыльцом. Калитка держалась на одной петле. Алла выскочила первой, даже не заглушив двигатель, и отошла в сторону, зажимая нос тонкими пальцами с ярко-красным маникюром.
— Боже, чем это воняет? Тиной? Сережа, я в дом не пойду. Там, наверное, мыши. Или крысы.
Нина Ивановна медленно вышла из машины, опираясь на трость. Она подошла к калитке, толкнула ее — та жалобно скрипнула. На крыльце лежал толстый слой прошлогодних листьев.
Сын подошел сзади, не глядя на мать, вытащил из багажника пару сумок и пакет с продуктами. Поставил всё прямо у крыльца, на сырую землю.
— Вот, значит, мам. Живи пока тут. Дом отцовский, не хоромы, но перезимовать можно.
— Сережа, печку бы проверить, — тихо сказала Нина Ивановна, поворачиваясь к нему. Голос ее дрогнул. — Трубы давно не чистили. Угарный газ же...
Алла фыркнула, закатив глаза.
— Ой, мам, ну что вы начинаете? Все вам не так. Сережа, скажи ей.
Сергей поморщился, достал из кармана куртки потертый бумажник, вытащил оттуда пятьсот рублей, помял их в руке, потом добавил еще одну купюру. Протянул матери.
— На, держи. На первое время. Купишь чего надо. Мы приедем через недельку, проведаем. Если время будет.
Нина Ивановна посмотрела на деньги, на сына, потом на невестку, которая уже залезла обратно в машину и красила губы, глядя в зеркальце заднего вида.
— Сережа, я же тебя просила, — голос ее стал тверже, но в глазах стояли слезы. — Я просила не бросать меня здесь, как старую кошку. Я вам с детьми помогала, внуков нянчила, квартиру свою продала, когда ты бизнес открывал, все до копейки отдала. А теперь...
— А теперь ты нам на шею села, — перебил Сергей, и в его голосе прорезалось раздражение. — Мы не железные. У нас ипотека, дети, кредиты. А ты только ноешь и болеешь. Место в городе занимала, врачей вызывала, мы за лекарства плати. Хватит. Поживешь тут, воздух свежий, полезно.
— Воздух свежий, — эхом отозвалась Алла из машины, не оборачиваясь. — А то засиделась в своей однушке.
Нина Ивановна сделала шаг к сыну, протянула руку, коснулась его рукава.
— Сынок, ну хоть печку затопи со мной. Дай хоть вещи разобрать. Страшно мне одной.
Сергей дернулся, сбрасывая ее руку.
— Мам, хорош ныть. Не маленькая, справишься. Вон дрова в сарае, Петрович, сосед, поможет, если что. Я ему скажу. Живи тут, не бурчи.
Он развернулся и быстро пошел к машине. Нина Ивановна стояла у калитки, держась за ржавый металл рукой. Пальцы совсем замерзли.
— Сережа! — крикнула она вслед.
Но он уже сел за руль, хлопнул дверью. Алла даже не посмотрела в ее сторону. Машина взревела, разбрызгивая грязь, и через минуту скрылась за поворотом.
Нина Ивановна осталась одна.
Она постояла еще немного, глядя на пустую дорогу, потом медленно опустилась на завалинку. Ноги подкосились. Она закрыла лицо ладонями и заплакала. Плечи ее мелко дрожали.
Сколько она так просидела, она не знала. Очнулась от того, что рядом кто-то кашлянул. Подняла голову — перед ней стоял высокий сутулый старик в ватнике и шапке-ушанке. В руках он держал охапку дров.
— Ну, чего ревешь-то, мать? — спросил он без особого сочувствия, но и без злобы. — Петрович я, сосед. Серега твой звонил, сказал, мать привез. Просил приглядеть.
Нина Ивановна быстро вытерла щеки ладонями, попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
— Здравствуйте, Петрович. Нина я.
— Вижу, что не Павлом звать, — он усмехнулся в усы и кинул дрова у крыльца. — Пойдем, хоть печь растоплю. А то замерзнешь до утра, хоронить некому будет, кроме меня. А мне лень копать.
Он прошел мимо нее в дом, даже не спрашивая разрешения. Нина Ивановна встала, пошатываясь, и пошла за ним. Внутри было темно и сыро, пахло плесенью и мышами. Петрович чиркнул спичкой, осветил закопченную печку, присел на корточки.
— Эх, Серега, Серега, — пробормотал он, разжигая лучину. — Яблоко от яблони, видать, далеко укатилось. Отец твой, царствие ему небесное, мужик был золотой. А этот… тьфу.
Нина Ивановна стояла у порога, не решаясь войти в грязь, и смотрела, как сосед ловко управляется с печью. Через несколько минут в доме запахло дымом, стало чуть теплее.
— Садись вон на лавку, — кивнул Петрович. — Сейчас чайник поставлю. Есть у тебя чего?
Нина Ивановна вспомнила про сумку у крыльца.
— Там сын продукты привез. Сейчас принесу.
Она вышла, с трудом дотащила тяжелый пакет до стола, развязала. В пакете лежала пачка дешевых макарон, банка тушенки с истекшим сроком годности и полбуханки черствого хлеба.
Петрович заглянул через плечо, хмыкнул, но ничего не сказал. Только вышел в сени и вернулся с банкой молока, куском сала и луковицей.
— Ладно, давай ужинать. Не чужие, поди. Соседи.
Глава 2. Ночной разговор у колодца
Нина Ивановна проснулась от холода. За ночь печка прогорела, и в дом потянуло сыростью и сквозняком. Она лежала на старой скрипучей кровати, укрытая поверх одеяла еще и тулупом, который Петрович принес вечером, но все равно никак не могла согреться.
За окном едва брезжил рассвет. Серое небо низко нависало над деревней, моросил мелкий противный дождь. Нина Ивановна с трудом поднялась, накинула на плечи тулуп и подошла к окну. Стекла запотели, по ним стекали капли. В огороде торчали голые мокрые кусты смородины, у забора чернела перевернутая старая лодка.
Сердце сжалось от тоски. Она вспомнила, как вчера уехала машина сына, как даже не обернулись. Вспомнила пятьсот рублей, которые он сунул ей в руку. Деньги лежали под подушкой, две мятые купюры, которых хватит разве что на хлеб и молоко на неделю, если очень экономить.
В голове невольно всплыло другое утро, много лет назад. Тогда она сама стояла у окна в своей квартире в городе, маленькой однушке, которую получила еще с мужем. В то утро пришел Сережа, взрослый уже, с женой. Алла сидела за столом, пила чай и все время повторяла: мам, ну вы же понимаете, это шанс для Сережи, такой бизнес, конкуренты, если не вложиться сейчас, все пропадет.
Нина Ивановна тогда долго не решалась, три дня ходила сама не своя. Но Сережа давил, приезжал каждый вечер, уговаривал, обещал, что как только дело пойдет в гору, он купит ей новую квартиру, даже лучше этой, с большим балконом. А Алла водила внуков, говорила: бабушка, ну что вам одной в этих стенах, вы же для нас все делаете, мы же семья.
Она сдалась. Продала квартиру, все деньги до копейки отдала сыну. Переехала к ним, в их двушку, где и без нее было тесно. Поселили ее в маленькой комнатке, почти чулане, где еле помещалась раскладушка. Но она не роптала, помогала с детьми, готовила, убирала, стирала. А бизнес у Сережи... То ли не пошло, то ли он сам не справился, то ли Алла с подругами все просчитала. Деньги кончились быстро, а новая квартира так и осталась обещанием.
А потом начались разговоры, что бабушка старенькая, что ей тяжело в городе, что воздух не тот, что врачи советуют загород. Она все понимала, но молчала, боялась остаться совсем одной на улице. И вот дождалась.
Нина Ивановна вздохнула, отошла от окна. Надо было растапливать печь, а дрова остались только те, что вчера принес Петрович. Свои в сарае были сырые, гнилые. Она оделась потеплее, вышла на крыльцо.
Воздух был сырой и тяжелый, пахло прелой листвой и болотом. Она набрала немного мелких полешек из принесенных, вернулась в дом, кое-как разожгла огонь. Дрова шипели, дым шел в комнату, глаза слезились. Она просидела у печки почти час, пока не стало немного теплее.
Ближе к обеду дождь перестал. Нина Ивановна вышла во двор, чтобы осмотреться. Дом и правда был старый, бревна почернели, крыша в нескольких местах протекала, это она уже заметила ночью. В огороде все заросло, сарай покосился. Надо было как-то устраиваться, но она не знала, с чего начать.
За забором послышались шаги, скрипнула калитка. Вошел Петрович, в руках нес ведро.
— Доброе утро, соседка, — сказал он, ставя ведро на крыльцо. — Вот, молоко парное. Коза у меня, доится пока. Пей, пока теплая.
Нина Ивановна растерялась, не знала, что сказать.
— Спасибо, Петрович, большое спасибо. Я даже не знаю, как вас благодарить.
— Не надо меня благодарить, — буркнул он. — Я не ради благодарности. Ты как вообще, устроилась? Не замерзла ночью?
— Замерзла немного, — призналась Нина Ивановна. — Печка плохо греет, дрова сырые.
Петрович крякнул, прошел в дом, постучал по печке, заглянул в топку.
— Эх, мать, тут же ремонтировать надо. Труба забита, тяги нет. Угоришь ведь. Пойдем, покажу, где мои дрова сухие. Бери сколько надо. А вечером с печкой разберемся.
Они пошли через огород к его дому. Дом Петровича был крепкий, добротный, крашеный голубой краской, с резными наличниками. Во дворе чистота, дрова аккуратно сложены в поленнице, под навесом стоял старенький мотоцикл с коляской.
— Вот бери, — он показал на поленницу. — Это березовые, жаркие. А это осина, для первого розжига.
Нина Ивановна набрала охапку, Петрович взял еще и пошел за ней обратно. У колодца, что стоял между их участками, она остановилась перевести дух. Сердце колотилось, непривычно было после города таскать тяжести.
Петрович тоже остановился, достал папиросу, закурил, прикрывая огонь ладонью от ветра.
— Ты вот что, Нина, — сказал он, глядя куда-то в сторону леса. — Ты не убивайся сильно. Переживешь. Люди и не такое переживали.
— Легко сказать, не убивайся, — ответила она, опускаясь на скамеечку у колодца. — Я же для него всю жизнь. Муж рано умер, я одна его поднимала. Вкалывала на двух работах, чтобы одеть, обуть, выучить. А он женился на этой... на Алле. Она же его и подговорила от меня избавиться. Я же видела, слышала, как они шептались.
— Видел я твоего Серегу, — Петрович сплюнул. — Вчера, когда он приехал, я у калитки стоял. Слышал, как она орала, как он мычал. Мужик должен головой думать, а не другим местом, как говорит наш бригадир. А он тряпка. Баба командует, а он слушается. Тьфу.
Нина Ивановна молчала, теребила край платка. Потом тихо спросила:
— Петрович, а вы мужа моего помните? Николая?
Петрович посмотрел на нее внимательнее, прищурился.
— Помню. Хороший мужик был. Руки золотые. Мы с ним вместе на ферме работали, он трактористом, я механиком. Царствие небесное, светлая память. Он бы этого не допустил, чтобы его мать в такой халупе жила. Он вообще мать свою очень уважал, каждую неделю ездил к ней в район, пока жива была.
— Я знаю, — вздохнула Нина Ивановна. — Коля хороший был. Добрый. И меня любил. Если бы не пьяный водитель на трассе, может, и жизнь по-другому сложилась.
Петрович докурил, затоптал окурок в траву.
— Ладно, мать, не раскисай. Давай помогу печку наладить. А завтра с утра пойдем крыльцо чинить, а то ногу сломаешь, лечить некому. Серега твой вряд ли приедет, я таких сразу вижу. Приедет только если помирать будешь, и то, наверное, не сразу.
Он пошел к дому, а Нина Ивановна осталась сидеть у колодца, глядя на темную воду глубоко внизу. Слезы снова подступили, но она сдержала их. Взяла дрова и пошла за Петровичем.
К вечеру печка заработала как надо. Петрович прочистил трубу длинным шестом с ершиком, замазал глиной щели. В доме стало тепло и даже уютно. Нина Ивановна сварила макароны, открыла тушенку, пригласила соседа к ужину.
Они сидели за столом при свете керосиновой лампы — электричество в доме было, но проводка старая, Петрович сказал, что чинить опасно, может замкнуть. За окном быстро темнело, ветер качал голые ветки.
— Спасибо тебе, Петрович, — сказала Нина Ивановна, подливая ему чай из старого закопченного чайника. — Если бы не ты, я бы тут с ума сошла от страха. Да и замерзла бы насмерть.
— Не за что, — ответил он. — На том свете, говорят, всем зачтется. Мне уж немного осталось, так что пусть хоть там плюсик поставят.
Они помолчали. Потом Петрович вдруг спросил:
— Слушай, Нина, а документы на дом и на землю у тебя есть? Серега твой ничего не забирал?
Нина Ивановна задумалась, наморщила лоб.
— Документы... Колины бумаги. Они вроде в шифоньере должны быть, в старом, в большой комнате. Я когда в последний раз приезжала, лет пять назад, видела папку. А что?
Петрович почесал затылок.
— Да так. Надо бы проверить. Земля-то теперь дорогая. Тут недавно участки за рекой под коттеджи продавали, по полмиллиона сотка. Вдруг у тебя тут не просто огород, а сокровище?
Нина Ивановна усмехнулась горько.
— Какое сокровище, Петрович. Жива осталась — и то хорошо. А земля... Пустая она, никому не нужная.
— Ну-ну, — протянул сосед, вставая из-за стола. — Ты, это, завтра с утра поищи папку. Мало ли. Спокойной ночи.
Он ушел, а Нина Ивановна долго сидела неподвижно, глядя на огонек лампы. Потом поднялась, подошла к старому шифоньеру в углу, открыла дверцу. Внутри пахло нафталином и старой тканью. На полке лежали какие-то тряпки, старые журналы, альбомы с фотографиями. А в самом низу, под стопкой вытертых полотенец, она нащупала потрепанную кожаную папку с тесемками.
Вытащила, положила на стол. Развязала тесемки. Внутри лежали пожелтевшие бумаги, какие-то справки, старые трудовые книжки, военный билет мужа. И несколько документов, в которых она мало что понимала — свидетельства на право собственности, кадастровые планы, выписки.
Она перебрала их, ничего не нашла для себя интересного и снова сложила в папку. Убрала обратно в шифоньер. Задула лампу и легла спать, укрываясь тулупом и слушая, как за окном воет ветер в печной трубе.
Глава 3. Утро туманное, утро денежное
Сергей проснулся от собственного храпа. Во рту пересохло, голова гудела после вчерашнего. Они с Аллой открыли бутылку коньяка, когда вернулись из деревни, отмечали, что наконец-то избавились от матери. Точнее, Алла открыла, а он пил, потому что хотелось заглушить противное чувство где-то глубоко внутри, которое грызло его всю дорогу обратно.
Он приподнялся на локте, посмотрел на спящую жену. Алла лежала на спине, разметав по подушке крашеные волосы, и тихо посапывала. На тумбочке рядом с кроватью стояла пустая бутылка из-под коньяка и два грязных бокала. На полу валялась её блузка.
Сергей сел, свесил ноги с кровати. Часы показывали половину девятого. Надо было на работу, но настроения не было никакого. Он вспомнил лицо матери, когда она стояла у той гнилой калитки, и тут же отогнал это воспоминание. Сама виновата. Ныла постоянно, жаловалась, вечно у неё всё болит. Надоело.
Он встал, натянул спортивные штаны и поплелся на кухню ставить чайник. В коридоре наткнулся на дочкины ролики, выругался сквозь зубы. Вечно всё разбросано, убрать некому, мать хоть за детьми приглядывала, пока здесь жила, а теперь сам убирайся.
На кухне он включил чайник, достал из холодильника вчерашнюю яичницу, понюхал — вроде свежая. Поставил тарелку в микроволновку. В голове уже прокручивал планы на день: с утра надо заехать в турфирму, оплатить путевку в Турцию, они с Аллой давно хотели, накопили как раз. Потом на работу, отсидеться, вечером может с мужиками в баню.
Чайник закипел. Сергей налил себе кружку, отхлебнул, обжегся. В это время в кухню вплыла Алла в длинной шелковой ночнушке, сонная, но уже с идеальным макияжем — она ложилась спать накрашенная, принципиально.
— Кофе свари, — капризно протянула она, усаживаясь за стол. — Голова болит. Надо было меньше пить.
— Сама и вари, — буркнул Сергей. — Я опаздываю уже.
Алла надула губы, но встала и включила кофемашину. Через минуту по кухне поплыл аромат свежего кофе.
— Ты когда в турфирму поедешь? — спросила она, помешивая ложечкой в чашке. — Я уже купальник новый купила, Леська с Инетом завидуют, говорят, опять вы за границу, а мы в этом году даже на море не выберемся.
— Сегодня и поеду, — ответил Сергей, жуя яичницу. — После работы заскочу, оплачу.
— Деньги снял уже? — Алла прищурилась. — Смотри, у нас на карте ровно на тур лежало, если ты опять куда-то потратил, я тебе устрою.
— Всё нормально, не ной, — отмахнулся он. — Лежат деньги, никуда не денутся.
Он доел, сполоснул тарелку, оделся и вышел. Лифт спускался долго, как назло. На улице было пасмурно, моросил дождь, тот самый, что и в деревне у матери. Сергей сел в машину, завел, прогрел пару минут и поехал в сторону банкомата, который был по пути к офису.
Банкомат стоял в небольшом торговом центре на первом этаже. Сергей зашел внутрь, вставил карту, ввел пин-код. Экран загружался дольше обычного. Наконец высветилось меню. Он нажал «баланс».
Цифры на экране заставили его замереть. Он протер глаза, подумал, что со сна еще не отошел, или кофе был слишком крепкий. Баланс: 17 рублей 43 копейки.
— Этого не может быть, — вслух сказал он сам себе.
Он нажал «выписка», потом «последние операции». На экране появилась запись: списание средств по исполнительному производству, полная сумма, весь остаток, минус комиссия банка за обслуживание. Дата операции — сегодня, раннее утро, пять часов.
Сергей вытащил карту, вставил снова, повторил все действия. Результат тот же. Семнадцать рублей.
Руки задрожали. Он достал телефон, набрал номер банка, продиктовал данные оператору, прослушал автоинформатора, потом дождался живого человека.
— Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, почему у меня списали все деньги со счета? — голос его срывался.
— Минуточку, смотрю, — ответил приятный женский голос. — Да, вижу. Вчера вечером поступил исполнительный лист из Федеральной службы судебных приставов. Наложен арест на счета и списание денежных средств в счет погашения задолженности по кредитному договору.
— Какой кредит? У меня нет никаких долгов! Я все плачу вовремя! — закричал Сергей, забыв, что находится в торговом центре, и на него оглядываются.
— По нашей информации, вы выступали поручителем по кредитному договору, заключенному с гражданином Костиным Сергеем. Заемщик допустил просрочку, затем перестал платить. Банк подал в суд, решение суда вступило в силу, приставы возбудили исполнительное производство. Сегодня произведено списание.
— Каким Костиным? — Сергей похолодел. — Серега Костин? Это ж мой друг! Он сказал, что все уладил, что проблем не будет! Я подписывал бумажки пять лет назад, там ерунда была, пятьдесят тысяч!
— Сумма задолженности с учетом процентов и пеней на сегодняшний день составляет триста семнадцать тысяч рублей, — ровно произнесла оператор. — Взыскана часть суммы, которая была на вашем счете. По остатку задолженности решение суда будет направлено по месту вашей работы для удержания из заработной платы. Всего доброго.
Послышались гудки. Сергей стоял у банкомата, прижимая трубку к уху, и не мог пошевелиться. Триста тысяч. Друг Костин, который клялся, что через месяц вернет, что это просто формальность, подпись нужна для галочки. А потом пропал, телефон сменил, Сергей и забыл уже, думал, тот рассчитался. Оказалось, нет.
Он медленно вышел из торгового центра, сел в машину, но заводить не стал. Сидел, смотрел на мокрое стекло, по которому стекали капли. В голове билась только одна мысль: Турция. Деньги, которые они копили полгода, откладывали с зарплат, с премий. Всё, что было на карте. Всё ушло.
Телефон зазвонил. На экране высветилось «Алла». Он сбросил. Через минуту снова звонок. Опять сбросил. Тогда пришло сообщение: «Ты где? Я уже купальник собрала, паспорта проверила. Когда едешь? Я хочу сегодня же тур подтвердить, пока места есть».
Сергей выдохнул, набрал текст, стер, набрал снова. Потом просто нажал вызов.
Алла ответила сразу.
— Ну что, оплатил? — голос радостный, возбужденный.
— Аллочка, — начал он медленно. — Слушай, тут такое дело... Деньги списали.
— Что значит списали? — в голосе сразу появились металлические нотки.
— Приставы. Помнишь, я за Костина поручался пять лет назад? Он не заплатил, теперь с меня взыскивают. Все деньги, что были на карте, списали.
В трубке повисла тишина. Сергей слышал, как Алла дышит, часто и тяжело. Потом она закричала так, что он отодвинул телефон от уха.
— Ты идиот! Ты кретин безмозглый! Мы полгода копили! Я отказывала себе во всем, не покупала шубу, не ездила к маме, дети без новых курток ходили, чтобы ты накопил! А ты? Дружка своего пожалел, поручился! И где теперь твой дружок? Принес тебе деньги?
— Алла, успокойся, я что-нибудь придумаю...
— Что ты придумаешь, идиот? Ты хоть знаешь, сколько тур стоит? Мы уже отель забронировали, обратные билеты! У меня подруги знают, что мы едем! Я им сказала, что через две недели мы в Турции! Что мне теперь им говорить? Что муж мой лох, который просрал все деньги?
Сергей молчал. Он знал, что спорить бесполезно, когда Алла в таком состоянии. Лучше переждать.
— Ты где сейчас? — кричала она. — Сидишь в машине, да? А ну быстро домой! Будем думать, как выкручиваться. Может, у твоей матери есть деньги? Она же квартиру продавала, что-то должно остаться!
Сергей поморщился.
— Какие у матери деньги, Алла? Ты сама видела, в чем она там сидит. Я ей пятьсот рублей оставил.
— А ты съезди и забери их! — заорала Алла. — И вообще, пусть пенсию отдает, пока мы ее не выгнали. Она там живет, ест, пьет, а мы за нее плати? Нет, Сережа, так не пойдет. Давай быстро домой.
Она бросила трубку. Сергей откинулся на сиденье, закрыл глаза. В висках стучало. Он представил, как сейчас приедет домой, и Алла устроит ему разнос на весь день. Потом заставит звонить матери, требовать деньги. А у матери, он знал, нет ничего, кроме той пятисотки и просроченной тушенки.
Он завел машину и поехал не на работу, а домой. Надо было пережить этот день, а завтра что-нибудь придумать. Может, занять у кого-то. Или продать что-то. Но настроение было хуже некуда. В голове крутилась одна и та же фраза: как теперь жить, с чего отдавать долг, когда еще и с работы удерживать начнут.
Подъезжая к дому, он увидел Аллу, стоящую у подъезда с телефоном в руке. Она курила, хотя бросила год назад. Увидев машину, замахала рукой, показывая, чтобы парковался быстрее.
Сергей вздохнул, заглушил мотор и пошел навстречу своей семейной буре.
Глава 4. Тайна старого сарая
Утро в деревне началось с петухов. Они орали где-то за огородами так громко, что Нина Ивановна проснулась ни свет ни заря. В доме было тепло, печка за ночь не прогорела, и это было настоящее счастье после первого ледяного утра.
Она полежала немного, прислушиваясь к непривычной тишине. В городе всегда было шумно: машины под окнами, соседи за стеной, лифт гудит. А здесь только птицы кричат да ветер в трубе. И тишина такая, что в ушах звенит.
Нина Ивановна встала, накинула тулуп, подошла к печке. Угли еще тлели, тепло чувствовалось. Она подбросила пару полешек, поставила чайник. Вспомнила про папку с документами, которую вчера нашла в шифоньере. Надо бы при свете дня посмотреть, что там, раз Петрович спрашивал.
Она достала папку, положила на стол, развязала тесемки. Внутри действительно было много бумаг. Сверху лежал военный билет мужа, пожелтевший, с выцветшей фотографией. Нина Ивановна провела пальцем по снимку, вздохнула. Коля молодой, красивый, в форме. Хороший был мужик, жаль, недолго пожили.
Дальше пошли какие-то справки с работы, грамоты, благодарности. Потом трудовая книжка, толстая, вся исписанная. Нина Ивановна отложила их в сторону. Под ними лежали документы посерьезнее: свидетельство о смерти мужа, свидетельство о браке, ее паспорт старый, еще советский.
Она развернула большой пожелтевший лист, сложенный в несколько раз. Это был кадастровый план земельного участка. Нина Ивановна мало что понимала в этих линиях и цифрах, но увидела знакомые очертания: вот здесь дом, вот огород, а дальше, за сараем, какой-то длинный клин, уходящий далеко в сторону реки.
Под планом лежало свидетельство на право собственности на землю, выданное еще в девяностых годах. Она вчиталась в фамилию: собственник Нина Ивановна, ее муж тогда оформил все на нее. И участок там был указан большой, почти двадцать соток, включая ту самую дальнюю часть, про которую она и забыла давно. Там когда-то муж картошку сажал, пока здоровый был, а после его смерти всё забросили, заросло бурьяном.
Нина Ивановна сложила бумаги обратно в папку, убрала в шифоньер. Решила вечером Петровичу показать, пусть он посмотрит, раз понимает. А сейчас надо было делом заниматься: воды наносить, дров приготовить, может, в огороде прибраться чуть-чуть.
Она оделась потеплее, взяла ведра и пошла к колодцу. На улице было сыро, но дождь прекратился. Небо затянуто серыми тучами, но сквозь них пробивался слабый свет. Нина Ивановна набрала воды, с трудом донесла до дома, поставила у крыльца. Надо было еще раз сходить, запас сделать.
Когда она шла обратно с пустыми ведрами, увидела Петровича. Он возился у своего сарая, что-то мастерил.
— Здравствуй, Петрович, — окликнула она.
Он обернулся, выпрямился, приложил руку козырьком.
— А, соседка, здорово. Как ночевала? Не замерзла?
— Нет, спасибо тебе большое. Печка хорошо греет, тепло было.
— Ну и ладно. Ты это, заходи вечером, — сказал Петрович. — Щей наварил, картошки нажарю. Посидим, поговорим. А то одной скучно.
Нина Ивановна застеснялась, но отказаться не решилась.
— Спасибо, приду. Я вот документы вчера нашла, про которые ты спрашивал. Хотела показать, если разбираешься.
Петрович оживился.
— Давай, неси. Я пока тут закончу, через полчаса заходи. Разберемся.
Нина Ивановна сходила еще раз за водой, принесла дров, умылась, переоделась в чистое, хотя чистого было немного, только то, что в сумке привезла. Взяла папку и пошла к соседу.
У Петровича в доме было чисто и уютно, по-холостяцки, но прибрано. На столе лежала клеенка в цветочек, на плите что-то булькало. Пахло щами и свежим хлебом.
— Проходи, садись, — кивнул Петрович на табуретку. — Давай сюда свои бумаги.
Он надел очки, которые лежали на полке, взял папку, стал внимательно перебирать документы. Нина Ивановна сидела тихо, ждала.
— Ну, мать, — сказал Петрович минуты через пять, поднимая глаза. — А ты богатая, оказывается.
Нина Ивановна не поняла.
— Какая богатая? Ты чего, Петрович?
Он развернул кадастровый план, ткнул пальцем в длинный клин за сараем.
— Вот это видишь? Это земля. Твоя земля. Не просто огород, а участок, который к реке выходит. Тут же, по слухам, скоро строить начнут. Коттеджный поселок хотят делать. Место хорошее, вид на реку, недалеко от города. Я слышал, как мужики в магазине говорили, инвесторы приезжали, землю искали.
Нина Ивановна смотрела на план и ничего не понимала.
— Петрович, это же старый огород, там ничего нет, бурьян один. Кому это нужно?
— Ты, мать, в городе засиделась, — усмехнулся Петрович. — Сейчас земля — это деньги. Большие деньги. Особенно если с документами порядок. А у тебя порядок. Все оформлено, все законно. Собственность зарегистрирована, еще в девяносто пятом.
Он отложил план, снял очки, потер переносицу.
— Слушай, Нина. А ты продавать не думала? Ну, этот дальний участок? Тебе одной столько земли не надо, а деньги бы очень пригодились. Дом в порядок привести, печку новую сложить, крышу перекрыть. А то ведь развалится скоро.
Нина Ивановна растерялась.
— Я даже не знаю... А кому продавать? Как? Я в этом ничего не понимаю.
Петрович задумался, потом хлопнул ладонью по столу.
— Так. Есть у меня один знакомый. Тимур, риелтор из города. Он тут недавно участки продавал за рекой, мужик толковый, не обманет. Я ему позвоню, пусть приедет, посмотрит, оценит. Ты ему документы покажешь. Он скажет, сколько это стоит и как лучше сделать.
Нина Ивановна испугалась.
— Ой, Петрович, а может, не надо? Страшно как-то. Чужие люди...
— Не боись, — перебил Петрович. — Я с тобой буду. Никуда не денусь. А Тимур нормальный парень, я его с детства знаю, он из нашей деревни родом, только в город уехал. Не обманет. Давай телефон, я позвоню сейчас.
Он достал старенький кнопочный телефон, нашел номер, набрал. Нина Ивановна сидела, затаив дыхание.
— Тимур? Здорово, Петрович беспокоит. Слушай, дело есть. Тут у меня соседка, Нина Ивановна, землей интересуется, продать хочет. Документы есть, участок хороший, у реки, почти двадцать соток. Можешь подъехать, посмотреть? Да, в воскресенье нормально. Записывай адрес.
Он продиктовал адрес своего дома, попрощался, убрал телефон.
— В воскресенье приедет, — сказал он довольно. — Вот увидишь, все путем будет.
Нина Ивановна сидела, не зная, радоваться или бояться. В голове не укладывалось: земля, которую они с мужем когда-то обрабатывали, сажали картошку, поливали, вдруг оказалась дорогой. Денежной.
— Петрович, а может, это ошибка? — спросила она робко. — Может, не та земля?
— Та, та, — уверенно ответил он. — Я тут каждый куст знаю. Твой это участок, Колин. Он мне сам показывал, когда межевание делали. Говорил, детям оставлю. А дети... Эх, что теперь говорить.
Они помолчали. Петрович разлил по тарелкам щи, поставил на стол жареную картошку с салом, нарезал хлеб.
— Давай, ешь, — сказал он. — А завтра пойдем в сарае твоем разбираться. Я там видел, завал старый, может, еще чего найдешь. Мало ли.
Нина Ивановна послушно ела, хотя кусок в горло не лез от волнения. Мысли путались. С одной стороны, надежда, что жизнь может наладиться. С другой — страх, что что-то пойдет не так, что сын узнает и снова начнет требовать, что Алла приедет и устроит скандал.
После ужина Петрович проводил ее до калитки, сунул в руки банку молока на завтра.
— Ты, это, не переживай, — сказал он на прощание. — Все будет хорошо. А сыну твоему пока не говори. Пусть сам думает, как жить. Нечего ему тут делать.
Нина Ивановна кивнула и пошла к себе. В доме было тепло, тихо, только лампа чуть слышно шипела. Она прилегла на кровать, укрылась тулупом и долго смотрела в потолок, думая о том, как странно устроена жизнь. Там, где ждала только старость и одиночество, вдруг забрезжил какой-то свет.
Засыпая, она вспомнила слова Петровича: не говори сыну. И решила, что так и сделает. Пусть сначала сами разберутся, а она посмотрит. В конце концов, она им ничего не должна. Все, что могла, уже отдала. До последней копейки.
Глава 5. Сын приехал
До воскресенья Нина Ивановна прожила как в тумане. Каждое утро она вставала, топила печь, носила воду, готовила нехитрую еду, но мысли её были далеко. Она то верила, что Тимур приедет и всё будет хорошо, то снова впадала в отчаяние, думая, что ничего не получится, что документы старые, что земля никому не нужна.
Петрович заходил каждый день. То дров принесёт, то молока, то хлеба из магазина, который был за три километра, куда он ездил на своём стареньком мотоцикле. Он же и подбадривал Нину Ивановну, когда она начинала сомневаться.
— Ты, главное, не кисни, — говорил он, сидя на завалинке и покуривая папиросу. — Что будет, то будет. А без земли ты не пропадешь. Вон, Петровна из крайнего дома вообще одна живёт, огород держит, коз, и ничего, справляется.
Нина Ивановна слушала, кивала, но страх не уходил. Особенно по ночам, когда ветер завывал в трубе и дом скрипел старыми бревнами.
В субботу вечером она долго не могла уснуть. Всё думала о завтрашнем дне. Перебирала в голове, что скажет Тимуру, как покажет документы, что спросит. Петрович обещал быть рядом, но всё равно было боязно. Она встала, налила себе воды из ведра, выпила, посмотрела в окно. За окном было темно, только у Петровича горел свет. Наверное, тоже не спит, переживает.
Утром Нина Ивановна встала рано, умылась, надела единственное приличное платье, которое привезла с собой, повязала чистый платок. Долго смотрела на себя в мутное маленькое зеркальце, приглаживала седые волосы. Потом села у окна и стала ждать.
Петрович пришёл около десяти, весёлый, даже праздничный какой-то, в чистой рубахе и пиджаке, который надевал только по большим праздникам.
— Ну, чего сидишь? — спросил он. — Ждёшь? Скоро должен подъехать. Я на дорогу выйду, встречу. А ты пока чай поставь, гостя угостить надо.
Нина Ивановна засуетилась, поставила чайник, достала из сумки оставшееся печенье, разложила на тарелке. Села снова у окна. Сердце колотилось где-то в горле.
Она увидела машину издалека. Сначала показалось облако пыли на дороге, потом блеснуло на солнце стекло. Машина подъехала к дому Петровича, остановилась. Из неё вышел молодой ещё мужчина, примерно её сыну ровесник, но постарше, солидный такой, в куртке кожаной, с портфелем. Поздоровался с Петровичем за руку, о чём-то поговорили, потом Петрович показал рукой в сторону её дома, и они пошли вместе.
Нина Ивановна встала, одернула платье, вышла на крыльцо.
— Здравствуйте, Нина Ивановна, — сказал мужчина, подходя. — Тимур я, риелтор. Петрович мне про вас рассказывал.
— Здравствуйте, — тихо ответила она, пряча руки под фартук. — Проходите в дом, чайку попьёте.
В доме Тимур огляделся, но ничего не сказал. Сел за стол, принял кружку чая, отпил немного.
— Вы не волнуйтесь так, — сказал он мягко. — Давайте сначала документы посмотрим. Петрович говорил, у вас свидетельство на землю есть старое.
Нина Ивановна достала папку, подала ему, руки слегка дрожали. Тимур надел очки, стал внимательно изучать бумаги. Листал медленно, вчитывался в каждую строчку. Петрович стоял рядом, заглядывал через плечо, хотя вряд ли что понимал в этих документах.
— Так, — сказал Тимур наконец. — С этим всё в порядке. Свидетельство о праве собственности действительно, выдано в установленном порядке, зарегистрировано. Участок двадцать соток, границы описаны, есть кадастровый план. Это хорошо.
Нина Ивановна выдохнула, но не до конца.
— А что теперь? — спросила она.
— Теперь надо смотреть сам участок, — ответил Тимур. — Пойдёмте, покажете, где что. Петрович, проводишь?
Они вышли на улицу. Нина Ивановна повела их через огород, мимо старого сарая, к заросшему бурьяном полю, которое тянулось до самой реки. Трава была высокая, мокрая, ноги вязли в земле. Тимур шёл впереди, раздвигая бурьян руками, что-то примечал, иногда останавливался, смотрел по сторонам, доставал телефон, сверялся с картой.
— Вот здесь граница проходит, — показал он, дойдя до старого покосившегося забора, почти утонувшего в траве. — А за забором уже ничейная земля, муниципальная. А ваш участок вон до тех кустов. И дальше, до самого обрыва.
Он прошёл ещё немного, остановился на краю обрыва, посмотрел вниз на реку, которая блестела внизу под солнцем, на другой берег, поросший лесом.
— Место шикарное, — сказал он, оборачиваясь. — Вид открывается отличный. Для коттеджей лучше не придумаешь. Нина Ивановна, а вы знаете, что тут стройка планируется? Через два года здесь начнут возводить коттеджный посёлок. Инвесторы уже землю скупают.
Нина Ивановна покачала головой.
— Откуда мне знать, сынок. Я в городе жила, ничего не слышала.
— Ну так вот, — Тимур подошёл ближе. — Я могу предложить вам помощь в продаже. Документы у вас в порядке, участок отличный. Я найду покупателя. Один мой клиент как раз ищет землю в этом районе. Я ему позвоню сегодня, расскажу.
— А сколько это может стоить? — робко спросила Нина Ивановна.
Тимур задумался, прикинул что-то в уме.
— Сейчас по рынку... Если продавать целиком, двадцать соток с видом на реку, с хорошим подъездом, я думаю, миллиона три как минимум. А если повезёт, и все четыре.
У Нины Ивановны подкосились ноги. Она схватилась за Петровича, чтобы не упасть.
— Три миллиона? — переспросила она, не веря своим ушам. — За эту землю?
— За эту землю, — подтвердил Тимур. — Но, Нина Ивановна, тут надо работать. Нужно заново зарегистрировать право собственности в современном реестре, сделать межевание, уточнить границы. Я помогу, этим и занимаюсь. Мои услуги, конечно, не бесплатно, но вы не волнуйтесь, процент стандартный, как у всех.
— А сколько это — процент? — спросил Петрович настороженно.
— Десять от суммы сделки, — ответил Тимур. — Но поверьте, я отработаю эти деньги. Без меня вы можете запутаться в бумагах, потерять время, а то и вовсе остаться ни с чем.
Нина Ивановна смотрела то на Тимура, то на Петровича, не зная, что сказать. Голова кружилась от цифр и мыслей.
— Три миллиона... — повторила она шёпотом. — Господи, да зачем мне столько?
— На что-нибудь да пригодится, — усмехнулся Петрович. — Дом вон отремонтируешь, печку новую сложишь, машину купишь, если хочешь. И останется.
Тимур достал визитку, протянул Нине Ивановне.
— Вот мои контакты. Вы подумайте, не торопитесь. Если решитесь, звоните, приеду, начнём оформлять. А документы пока спрячьте надёжнее. Никому не показывайте, даже родственникам. Особенно родственникам, — добавил он многозначительно.
Они пошли обратно к дому. Тимур попрощался, сел в машину и уехал. Нина Ивановна с Петровичем остались стоять у калитки, глядя вслед удаляющемуся автомобилю.
— Ну что, мать, — сказал Петрович, доставая папиросу. — Похоже, жизнь налаживается.
— Не верится как-то, — ответила Нина Ивановна. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— А ты не гадай. Время покажет.
Она вернулась в дом, села на лавку, положила визитку на стол и долго смотрела на неё. Три миллиона. Таких денег у неё никогда не было. Даже когда квартиру продавала, получила меньше. А тут земля, которая просто лежит, никому не нужная, оказывается, стоит таких денег.
Весь остаток дня она ходила сама не своя. То принималась убираться, то садилась и смотрела в одну точку. Петрович зашёл вечером, принёс ужин, но она почти не ела. Всё думала.
Ночью ей приснился муж. Коля стоял у той самой калитки, молодой, весёлый, в своей любимой клетчатой рубашке, и улыбался.
— Смотри, Нинка, — сказал он во сне. — Я же говорил, не пропадёшь. Держись.
И погладил её по голове, как когда-то давно, при жизни.
Она проснулась с мокрыми от слёз щеками, но на душе было светло и спокойно. Как будто Коля и правда благословил её.
Утром она твёрдо решила: будет продавать. Позвонит Тимуру, как только немного придёт в себя, и начнёт оформлять. А пока надо документы спрятать так, чтобы никто не нашёл. Особенно если сын вдруг нагрянет. Она сунула папку поглубже в шифоньер, прикрыла старыми тряпками. Пусть лежит до поры.
И надо же было случиться, что именно в это утро, когда она приняла это решение, на дороге снова показалась знакомая машина. Нина Ивановна сначала не поверила своим глазам, подумала, показалось. Но машина подъехала ближе, и она узнала её. Сережина.
Сердце упало. Зачем он приехал? Что случилось? Нина Ивановна вышла на крыльцо, вглядываясь в приближающийся автомобиль.
Машина остановилась прямо у калитки, из неё вышел Сергей. Один. Аллы не было. Вид у него был потрёпанный, небритый, глаза красные, как будто не спал несколько ночей. Куртка мятая, на брюках пятна.
— Мам, — сказал он, подходя. — Здравствуй.
Нина Ивановна молчала, смотрела на него. Сердце колотилось, но не от радости. От тревоги.
— Здравствуй, Сережа, — ответила она наконец. — Зачем приехал?
Он остановился в двух шагах, мялся, не знал, с чего начать. Потом выпалил:
— Мам, выручай. Беда у меня. Деньги с карты списали, все, до копейки. Долг старый, за Костина, помнишь, я рассказывал. Приставы. Теперь с работы удерживать будут, тур пропал, Алла убивается, детей кормить нечем. Выручи, мам. У тебя хоть сколько-то есть? Дай взаймы, я отработаю, честное слово.
Нина Ивановна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Не от злости даже, от обиды. Приехал. Не спросил, как она тут, не поинтересовался, жива ли, не замёрзла ли. Сразу про деньги.
— Нет у меня денег, Сережа, — сказала она тихо. — Ты сам знаешь. Ты мне пятьсот рублей оставил. На них и живу.
— Мам, ну может, хоть пенсию получила? — не отставал он. — Дай хоть сколько-то, мы потом вернём. Алла сказала, без денег не возвращайся.
Нина Ивановна покачала головой.
— Нет у меня ничего, сынок. Пенсию получу через две недели, но она маленькая, мне самой на хлеб и молоко надо. Ты же меня сюда привёз умирать, забыл?
Сергей дёрнулся, как от пощёчины.
— Мам, ну зачем ты так? Я же не насовсем, я думал, ты отдохнёшь...
— Перестань, — перебила она. — Не надо врать. Я не слепая и не глухая. Я всё слышала, что вы с Аллой говорили. И про то, что я обуза, и про то, что избавиться решили. Не надо врать.
Он опустил голову, молчал. Потом вдруг поднял глаза, и в них мелькнуло что-то злое.
— А ты, я смотрю, тут неплохо устроилась, — сказал он, оглядывая двор. — Вон дрова аккуратно сложены, крыльцо подремонтировано. Сосед помогает? Петрович этот? Старый хрыч.
— Не твоё дело, — твёрдо ответила Нина Ивановна. — Помогают добрые люди. Не то что родной сын.
— Мам, давай по-хорошему, — снова сменил тон Сергей. — Мне правда очень нужно. Хоть тысячу, хоть пятьсот. Мы с голоду пухнем.
В этот момент из дома Петровича вышел он сам. Увидел машину, Сергея, неторопливо подошёл, встал рядом с Ниной Ивановной, скрестив руки на груди.
— Здорово, Сергей, — сказал он спокойно. — Чего приехал?
— Не твоё дело, дед, — огрызнулся Сергей. — С матерью разговариваю.
— А мать тебе уже сказала, нет у неё денег, — Петрович даже не повысил голос. — Так что вали-ка ты отсюда. Не видишь, человеку плохо?
Сергей зло посмотрел на него, потом на мать, потом снова на Петровича.
— А ты не указывай мне, понял? Я к матери приехал, не к тебе. Мам, дай хоть что-то, а? Ну пожалей.
Нина Ивановна молчала. В голове билась мысль: сказать ему про землю? Про Тимура? Или не надо? Вспомнила слова риелтора: никому не показывайте, особенно родственникам.
— Нет у меня денег, Сережа, — повторила она. — Ступай.
Сергей постоял ещё минуту, потом плюнул себе под ноги, развернулся и пошёл к машине. Уже сев за руль, опустил стекло и крикнул:
— Пожалеешь ещё! Приползёшь проситься обратно в город, я тебя и на порог не пущу!
Машина взревела и умчалась, только пыль заклубилась по дороге.
Нина Ивановна стояла, глядя вслед. Петрович тронул её за плечо.
— Пойдём в дом, мать. Чайку попьём. Не переживай ты. Перебесится, успокоится. А нет — значит, нет.
Они зашли в дом, сели за стол. Нина Ивановна расплакалась. Петрович не утешал, просто сидел рядом, молчал, и от этого молчания становилось легче.
Вечером она достала папку с документами, перебрала их ещё раз, погладила пожелтевшие листы. Потом спрятала обратно, глубоко, на самое дно шифоньера. Завтра она позвонит Тимуру. А пока — надо жить дальше.
Глава 6. Живи тут, не бурчи
Прошло три месяца. Три долгих месяца, которые перевернули всю жизнь Нины Ивановны.
Тимур оказался мужиком честным и деловитым. Он приехал через неделю после того разговора, забрал документы, съездил с ними в город, в регистрационную палату, заказал новое свидетельство, сделал межевание, уточнил границы. Нина Ивановна только подписывала бумаги, которые он привозил, и каждый раз удивлялась, как много всего нужно оформить.
Покупатель нашелся быстро. Тот самый инвестор, про которого говорил Тимур, посмотрел участок, походил по нему, покивал головой и сразу согласился. Торговался, конечно, немного, но сошлись на трёх с половиной миллионах. Тимур свои десять процентов взял честно, но Нина Ивановна не жалела. Без него она бы ни за что не справилась.
Деньги положили на счёт в банке. Нина Ивановна сначала боялась этой пластиковой карточки, всё думала, что потеряет или украдут, но Тимур объяснил, как пользоваться, как снимать, и она понемногу привыкла.
Первым делом она попросила Петровича помочь с домом. Наняли бригаду из местных, мужиков толковых. Они перекрыли крышу, сложили новую печку, побелили стены внутри, поменяли полы. В доме стало тепло, светло и уютно. Нина Ивановна купила новую мебель: простую, деревенскую, но добротную. Кровать с хорошим матрасом, стол со стульями, шкаф, телевизор небольшой, холодильник.
Потом она купила машину. Не дорогую иномарку, а старенькую, но крепкую Ниву, чтобы по деревенским дорогам ездить и в город выбираться за продуктами. Петрович научил её азам, она когда-то давно, ещё при муже, умела водить, но подзабыла. Заново вспомнила, и это давало ощущение свободы.
Наняла она и помощницу. Бабу Тому, вдову из соседней деревни, которая согласилась приходить два раза в неделю, убираться, стряпать, помогать по огороду. Всё веселее одной.
Огород она тоже привела в порядок. Часть земли, что осталась после продажи дальнего участка, вскопали, посадили картошку, морковку, лук, зелень. Петрович помогал советами, показывал, когда и что сажать, как ухаживать.
Так и потекла новая жизнь. Спокойная, размеренная, своя.
Нина Ивановна часто вспоминала сына. Особенно по вечерам, когда садилась пить чай у окна и смотрела на дорогу. Ждала? Наверное, ждала. Материнское сердце не камень. Но злости уже не было, была только усталость и какая-то пустота.
Она несколько раз брала телефон, чтобы позвонить ему, но каждый раз откладывала. Что говорить? Как ты там? А если спросит про деньги? Опять врать? Или правду сказать? А правду говорить боялась. Зная Аллу, они мигом приедут и начнут требовать свою долю. А какая их доля? Сами бросили, сами отказались.
В одно из воскресений, в конце июня, когда всё вокруг цвело и зеленело, Нина Ивановна собралась и поехала на кладбище. Давно хотела навестить мужа, да всё руки не доходили. Набрала в огороде цветов, купила в магазине недорогую бутылку вина и пачку печенья, села в свою Ниву и поехала.
Кладбище было за лесом, километрах в десяти от деревни. Дорога грунтовая, но сухая, проехала нормально. Могила мужа оказалась в дальнем углу, заросшая травой, оградка покосилась. Нина Ивановна вздохнула, поставила цветы, убрала сорняки, поправила оградку, как смогла. Налила вина в стаканчик, положила печенье, присела на лавочку рядом.
— Ну, Коля, — сказала она вслух. — Вот и свиделись. Прости, что долго не была. Жизнь закрутила. Ты не представляешь, что тут было. Сын меня выгнал, в доме твоём старом поселил, думал, помру тут. А я выжила. И землю нашу продала, ту, дальнюю, за рекой. Помнишь, ты ещё картошку там сажал? Деньги получила, дом отремонтировала, машину купила. Живу теперь. Не жди пока, Коля, рано мне ещё к тебе. Поживу пока.
Она помолчала, погладила холодный камень памятника.
— Спасибо тебе, что уберёг. Знаю, это ты мне помог тогда, ночью, во сне. Приснился, улыбнулся, и легче стало. Так что ты там, на небесах, присматривай за мной. Ладно? Ну, я пойду. Ещё приеду.
Она встала, вытерла слёзы, перекрестилась на памятник и пошла к машине. Села, завела, поехала обратно. На душе было спокойно и тепло, как будто и правда с мужем поговорила.
Дорога шла через поле, потом через лесок. На выезде из леса, около поворота на деревню, она увидела две фигуры, которые шли по обочине. Одна женская, в короткой юбке и на высоких каблуках, что было совсем нелепо на просёлочной дороге, другая мужская, сутулая, в мятой куртке. Нина Ивановна пригляделась и узнала. Сердце ёкнуло.
Она притормозила, остановилась рядом. Сергей и Алла замерли, глядя на машину. Алла была страшная: волосы грязные, косметика размазана, юбка в пыли, туфли она несла в руках, шла босиком. Сергей ещё хуже: худой, небритый, глаза безумные, одежда висит мешком.
Нина Ивановна опустила стекло.
— Садитесь, — сказала она коротко.
Они узнали её, переглянулись, но спорить не стали. Залезли на заднее сиденье. Пахло от них потом, грязью и перегаром.
Нина Ивановна молча вела машину. Сергей сидел, уставившись в окно. Алла сначала тоже молчала, потом не выдержала:
— Мам, а машина откуда? Чья?
— Моя, — ответила Нина Ивановна, не оборачиваясь.
— Ваша? — Алла округлила глаза. — А на какие деньги?
Нина Ивановна не ответила. Подъехала к своему дому, заглушила мотор, вышла. Они вылезли следом и замерли, глядя на дом. Тот самый гнилой дом, где они оставили мать три месяца назад, теперь стоял обновлённый, красивый, с новыми окнами, крышей, крашеным крыльцом. Во дворе чистота, цветы в палисаднике, сложенные дрова под навесом.
— Это что... Это вы всё сделали? — спросил Сергей, не веря своим глазам.
— Заходите, — сказала Нина Ивановна и пошла в дом.
В доме они оглядывались, как в музее. Новая мебель, чистота, на стенах свежие обои, на окнах тюль, телевизор в углу, холодильник гудит.
Нина Ивановна села за стол, показала на лавку напротив.
— Садитесь. Рассказывайте.
Сергей сел, Алла села рядом, но смотрела волком, сверлила взглядом свекровь.
— Что рассказывать? — буркнул Сергей. — Жизнь говно. С работы уволили, долги давят, квартиру продаём, чтобы рассчитаться. Живём пока у Аллыной матери, в двушке, впятером. Она нас скоро выгонит.
Алла вдруг заплакала. Не наигранно, а по-настоящему, размазывая слёзы по грязному лицу.
— Мам, мы пришли прощения просить, — всхлипнула она. — Вы нас простите, дураков. Мы не знали, мы думали... А вы тут, оказывается, как барыня живёте.
Нина Ивановна смотрела на них и молчала. В голове проносились картинки: как она стояла у этой калитки с пятьюстами рублями, как плакала ночью от страха и холода, как Петрович приносил молоко и дрова, как боялась, что не выживет. И вот они сидят перед ней, жалкие, раздавленные, и просят.
— Денег дайте, мам, — прямо сказал Сергей, глядя в пол. — Нам очень надо. Мы всё вернём. Честное слово.
Нина Ивановна усмехнулась.
— Честное слово, говоришь? А когда ты мне честное слово давал, что новую квартиру купишь, когда я свою продала? Помнишь? Или когда обещал, что в доме отцовском всё сделаешь, а сам бросил меня здесь, как собаку? Помнишь?
Сергей молчал, только скулы ходуном ходили.
— Мы же ваши дети, — заныла Алла. — Внуки ваши голодают. Леська болеет всё время, Инет в школе двойки получает, потому что заниматься негде. Помогите.
Нина Ивановна встала, подошла к холодильнику, открыла, достала пакет молока, батон колбасы, сыр, пачку печенья. Сложила всё в пакет, протянула Алле.
— Это детям. Передай. Скажи, что бабушка послала.
Алла жадно схватила пакет, заглянула внутрь, прижала к груди.
— А деньги? — спросила она, не поднимая глаз. — Нам бы хоть немного...
Нина Ивановна села обратно за стол, достала из кармана кошелек, вынула оттуда одну купюру, тысячу рублей, положила на стол перед собой.
Сергей потянулся было, но она накрыла купюру рукой.
— Это не вам, — сказала она твёрдо. — Это детям. На молоко, на лекарства, на школьные принадлежности. А вам...
Она помолчала, глядя на них, потом убрала руку, но купюру не подвинула.
— Расскажите мне, как вы дошли до жизни такой. Я хочу понять.
Сергей вздохнул, потер лицо ладонями. Потом начал рассказывать. Про долг, про Костина, про приставов, про то, как с работы уволили, когда удержания начались, потому что начальник сказал: зачем мне работник, у которого половина зарплаты уходит, проще нового взять. Про Аллу, которая устроила скандал на весь подъезд, про соседей, которые теперь пальцем показывают. Про то, как пытались занять, но никто не даёт, потому что все знают, что отдавать нечем.
Алла плакала уже не переставая. Нина Ивановна слушала молча, не перебивала.
Когда он закончил, в доме повисла тишина. Слышно было только, как муха бьётся о стекло.
Нина Ивановна поднялась, взяла купюру со стола, подошла к Алле и сунула ей в руку.
— Детям передай, — повторила она. — И больше не приходите. Я вам ничего не должна. Я вам всё отдала, когда квартиру продавала. А вы меня выкинули, как мусор. Живите теперь, как знаете.
Алла вцепилась в купюру, спрятала в карман юбки. Сергей сидел, не поднимая глаз.
— Мам, ну прости, — прошептал он. — Ну дурак я. Прости.
Нина Ивановна подошла к окну, отвернулась.
— Ступайте. Идти вам до станции километров пять. Автобус завтра утром будет. А пока... — она помолчала, потом обернулась. — Вон там, за сараем, времянка старая стоит. Я там пока ремонт не делала, крыша течёт, но не холодно. Переночуете, если хотите. Утром уедете. Живите тут, не бурчите.
Она сказала это спокойно, без злости, но в голосе было столько стали, что Сергей вздрогнул. Алла открыла рот, чтобы что-то сказать, но он схватил её за руку и потащил к выходу.
На пороге Сергей обернулся.
— Мам, а как ты... Откуда у тебя всё это?
Нина Ивановна посмотрела на него долгим взглядом.
— Земля, которую вы с отцом получили, оказалась дорогой. Я продала. Теперь вот живу. А ты, сынок, даже не поинтересовался, что у матери за душой. Не спросил, есть ли документы, есть ли права. Просто привёз и бросил. Так что нечего теперь спрашивать.
Они вышли. Нина Ивановна слышала, как они пошли через двор, как скрипнула дверь времянки, как стихло всё. Она стояла у окна и смотрела на заходящее солнце. На душе было пусто и горько. И в то же время легко. Потому что всё, что могла, она сделала. И даже больше.
Утром она встала рано. Вышла на крыльцо, посмотрела на времянку. Дверь была приоткрыта. Подошла, заглянула. Внутри никого. Только на полу валялась пустая бутылка из-под воды и смятая пачка из-под печенья. Уехали, значит. И хорошо.
Она вернулась в дом, затопила печь, поставила чайник. За окном начинался новый день, обычный, деревенский. Петухи орали, где-то лаяла собака, пахло травой и утренней сыростью.
Нина Ивановна села за стол, налила себе чаю, отхлебнула. Вспомнила вчерашний разговор, лицо сына, Аллу в слезах. Вспомнила, как сказала им про времянку. Живите тут, не бурчите. Те же слова, что он сказал ей тогда, три месяца назад. Только теперь они звучали по-другому.
Она допила чай, оделась и пошла к Петровичу. Надо было обсудить, что с огородом делать дальше, да и просто поговорить, с единственным человеком, который не предал и не бросил.
Петрович уже вставал, возился у сарая.
— Ну, как там твои? — спросил он, увидев её.
— Уехали, — ответила Нина Ивановна. — Утром, видно.
— И правильно, — Петрович сплюнул. — Нечего им тут делать. А ты, Нина, не переживай. Всё правильно сделала.
— Знаю, — вздохнула она. — Знаю, Петрович. Только на душе всё равно муторно.
— Пройдёт. Время лечит. А у меня вон рассада подоспела, пойдём, покажу, какую капусту вырастил.
Они пошли в огород, и Нина Ивановна снова ощутила ту спокойную уверенность, которая пришла к ней за эти месяцы. Жизнь продолжалась. И в этой новой жизни было место и для своего дома, и для доброго соседа, и даже для памяти о прошлом. А сын... Что ж, сын выбрал свою дорогу. Теперь пусть по ней и идёт.
Вечером она снова сидела у окна с чашкой чая. За окном догорал закат, розоватый свет ложился на поле, на лес вдалеке, на тихую реку. Нина Ивановна смотрела на эту красоту и думала, что, наверное, всё в жизни происходит не зря. Даже самое плохое. Было бы потом, за что себя уважать.
Она достала фотографию мужа из старого альбома, поставила на полку.
— Ну вот, Коля, — сказала она тихо. — Дожили. Я теперь тут хозяйка. А они... они пусть живут, как знают. Я своё отжила. Теперь моя очередь жить для себя.
За окном стемнело, зажглись первые звёзды. Нина Ивановна задула лампу и легла спать. Спать спокойно, в тепле и уюте, в своём доме, который стал для неё настоящим домом. Наконец-то.