Когда весной 2020 года начались ограничения, связанные с пандемией, и наши церкви вынуждены были закрыть двери, многие из нас, пасторов, оказались в растерянности. Я помню, как лихорадочно пытался понять: что мне делать? Как окормлять прихожан, когда нельзя собраться за Господней трапезой? Одни коллеги говорили: «Сейчас главное — быть практичными, не время для богословских тонкостей». Другие утешали себя и прихожан тем, что можно читать Библию и Катехизис дома, и этого достаточно, можно молиться дома.
Прошли годы, и мы можем признать: мы ошибались. Мы позволили государству диктовать церкви, как ей жить. Мы приняли логику мира сего, забыв, что у Христа — иная логика. И главная ошибка была даже не в том, что мы закрыли двери, а в том, что мы перестали быть душепопечителями для своих прихожан. Кое-кто продолжал собираться, но делать это было все сложнее и сложнее.
Когда всё стало «светским»
Тогда, в 2020-м, один уважаемый мной пастор сказал: «Не нужно искать в пандемии какой-то духовный смысл». Сегодня эти слова режут слух. Но разве не так мы думали? Разве не казалось нам, что вирус — это просто вирус, ограничения — просто ограничения, и вера здесь ни при чём? Это опасная ложь. В замысле Божьем нет «светской» сферы. Нет такой области жизни, куда Бог не имел бы права иметь доступ. А если Бог заботится обо всех аспектах нашей жизни, значит, и Его служители, пасторы, призваны заботиться о них.
Вопрос не в том, должна ли церковь иметь голос в трёх сословиях — в семье, в церковной общине, в обществе. Вопрос в том, как этот голос должен звучать. И здесь мы как лютеране в России оказываемся в особом положении.
Три сословия и российская реальность
Мы живём в стране, где отношения церкви и государства всегда были сложными. После десятилетий государственного атеизма мы только учимся быть церковью в публичном пространстве. Одни боятся любого соприкосновения веры и политики (просто молчат и не говорят на горячие темы, чтобы не сказать чего лишнего), другие впадают в другую крайность — в тайне мечтают об империи, о возврате в чудесное прошлое, когда лютеранство было второй конфессией после православных, приближено к императору. Но лютеранское учение о двух царствах даёт нам более тонкий и, я бы сказал, более трезвый подход.
Бог правит миром двояко: через закон — в гражданской сфере, и через Евангелие — в церкви. Но это не значит, что эти сферы изолированы. Христиане живут в обоих царствах одновременно, и их вера не может не влиять на то, как они ведут себя в семье, на работе, в обществе.
Когда ко мне приходит прихожанин и спрашивает: «Пастор, как мне голосовать? Что мне делать?», я не даю ему партийных рекомендаций. Но я обязан напомнить ему о том, что говорит Писание о достоинстве человеческой жизни, о заботе о ближнем, о правде и милости. А дальше он сам принимает решение, т.к. нам дана свобода в светских вопросах. Свободы у нас нет только в том, чтобы спастись своими силами или открыть Богу дверь своего сердца, тут вся слава и всё действие за Ним, Его суверенной волей и деянием.
Но вот что печально: за последние десятилетия мы, пасторы, отвыкли от такой работы, работы помощника, утешителя, того, кто может дать обратную связь. Мы стали похожи на священников-требоисполнителей: покрестили, отпели, провели воскресную службу — и хорошо. А куда делось искусство попечения о душах? И если оно есть, то в чем оно заключается? Отпустить на исповеди грехи и пойти домой со спокойной совестью? Вкладываем ли мы душу в жизнь наших прихожан или мы лишь актеры на сцене или официанты на раздаче, которые механически делают своё дело, не прикладывая сердце и не сопереживая?
Душепопечение — не психотерапия
Сегодня прихожане с жизненными трудностями чаще идут к психологу, чем к пастору. И мы сами этому потакаем, как пасторы, говоря порой: «Я не специалист, у меня нет образования». Но, дорогие мои, душепопечение — это не психотерапия. Это нечто иное и одновременно нечто гораздо большее.
Конечно, психические расстройства требуют врачебной помощи. Но большинство проблем, с которыми приходят люди, — это проблемы души, а не только психики. Это вопросы вины, прощения, смысла, призвания. Кто ответит на них лучше, чем пастор, вооружённый Словом Божьим и Таинствами?
В старом лютеранском богословии было понятие врачевание душ. Пастор мыслился как духовный врач. Его кабинетом могла быть и ризница, и кухня за чашкой чая, и скамейка в парке. Важно было другое: пастор имел право и обязанность входить в детали жизни прихожанина, помогая ему «пленять всякое помышление в послушание Христу» (2 Кор. 10:5).
Наши отцы веры — Лютер, Хемниц, Иоанн Герхард — не стеснялись давать советы о том, как жить благочестиво не только в церкви, но и дома, и в обществе. Это не было законничеством. Это была забота любящего отца, который видит, где его чаду грозит опасность. А что сейчас? Наши проповеди порой могут блистать знанием догматики, но слишком высоко парят над обыденностью жизни, в них много истины, но мало эмпатии, сочуствия, знания реальных проблем людей, которых тебе доверил Господь. Хотя может у кого-то с этим и полный порядок. Но, наверное, не у всех.
Почему нам трудно открываться
Признаюсь честно: я не сразу научился быть пастором. В первые годы служения я боялся показаться навязчивым. Мне казалось: ну как я, молодой пастор, буду советовать пожилым людям, как им жить? Я ограничивался проповедями и боялся приблизиться к реальной жизни прихожан. Но постепенно я узнавал, волей-неволей, чем живут и дышат прихожане, они сами рассказывали и я как бы подслушивал их переживания, радости и горести, благословения и печали.
Так Господь учил меня, но научил ли до конца? Это трудно сказать. Через исповедь, через личные беседы, через слёзы и радости моих прихожан я понял: пастор — это отец, а не только учитель, или даже для кого-то просто хороший парень, веселый друг. А отец не ждёт, когда ребёнок сам догадается, что ему нужна помощь. Отец идёт и помогает. И если он видит, что ребёнок берёт в руки опасный предмет, он не спрашивает разрешения — он забирает этот предмет.
Конечно, здесь нужна мудрость. Пастор — не диктатор. Он не имеет права вламываться в жизнь человека с грубыми указаниями. Но он имеет право и обязан быть рядом. Хоть и не всегда получается.
Чего мы лишились в пандемию
Когда я оглядываюсь на пандемийные годы, я вижу не только ошибки. Я вижу наши упущенные возможности. Мы могли бы стать для людей голосом надежды и разума в море страха и дезинформации. Мы могли бы напомнить, что даже болезнь и смерть не властны над теми, кто во Христе. Мы могли бы поддержать семьи, разлучённые с пожилыми родителями, и помочь им не отчаиваться.
Но мы молчали. Или говорили языком, неотличимым от языка светских чиновников. Мы забыли, что мы — пастыри, а не функционеры. Но каждая эпоха приносит свои вызовы и для кого-то врем пандемии, на фоне современных войн и ужасов, не кажется уже таким страшным событием. Хотя много людей погибло, мы потеряли наших близких, болезнь не пощадила особенно пожилых и эта боль и утрата, которую ничем не восполнить.
Что делать?
Я не предлагаю простых решений. Возрождение душепопечения — это долгий путь. Но начать можно с малого.
Во-первых, нам нужно вернуться к практике личной исповеди. Не формальной, а глубокой, когда человек открывает не только грехи, но и свою жизнь. Когда исповедь становится не просто перечислением проступков, а беседой с духовным отцом. И в этой исповеди пастор должен научиться слушать и слышать. В том числе слышать голос Божий и Его Слово, которое бескомпромиссно, которое порой требует наступить на горло своему эгоизму и признать свой грех, чтобы принять горькое лекарство.
Во-вторых, нам нужно учиться говорить о жизни во всей её полноте. Проповедь должна касаться не только «духовных» тем, но и того, как быть христианином на работе, в семье, в обществе. Это не политика с амвона — это применение Слова к жизни.
В-третьих, нам нужно самим учиться у древних. Читать не только современных авторов, но и старые лютеранские руководства по пастырскому служению. Там, где наши отцы говорили о душепопечении, они говорили о деле жизни и смерти.
Вместо заключения
Недавно ко мне пришла прихожанка. Она плакала — сын связался с дурной компанией, стал совсем непослушным. «Что мне делать, пастор?» — спросила она. Вроде бы банальная ситуация, но это боль её сердца. И я вдруг понял: если бы я отослал её к психологу, она бы ушла с чувством, что церкви нет дела до её боли. Но я не отослал. Мы молились. Мы говорили. Она ушла с молитвой на устах и с надеждой в сердце.
Наверное, это и есть душепопечение. Быть рядом. Молиться вместе. Говорить Слово Божье в нужное время. Не бояться входить в чужую боль. И помнить, что пастырь — это образ Доброго Пастыря, Который знает Своих овец по имени и идёт за ними, куда бы они ни пошли.
Господь да поможет нам всем — пасторам и мирянам — возродить это искусство. Потому что времена становятся всё более смутными. И овцам как никогда нужен пастырь.
Пастор Виктор
Евангелическо-лютеранский приход Святого Михаила, Москва