Глава первая. Юбилей
Свекровь накрывала стол так, будто готовилась принимать английскую королеву, а не родственников со стороны невестки. Хрусталь, доставшийся от бабушки, сиял на свету так, что глаза резало, салфетки были сложены лебедями — Галина Ивановна полдня училась это делать по видео на YouTube, — а в центре стола красовался огромный торт, купленный, судя по коробке, в самой дорогой кондитерской города. Торт стоил, наверное, половину Нининой зарплаты, но свекровь не скупилась, когда дело касалось показухи.
— Нина, помоги салат поставить, — пропела Галина Ивановна, выглядывая из кухни. Голос у нее был поставленный, командирский — тридцать лет проработала завхозом в школе, привыкла командовать. — Только руки вымой, ради бога. У меня тут все стерильно.
Нина вымыла руки. Два раза. Потому что первый раз свекровь проконтролировала и сказала, что мыло не то, плохо пахнет, и вообще она бы налила свое, хозяйственное, дегтярное, оно хоть микробы убивает, а не только для запаха.
— Мам, отстань ты от нее, — лениво бросил Денис, муж, развалившийся в кресле с телефоном. — Нормально все.
— Ты бы хоть помог, — огрызнулась Галина Ивановна. — Лежит тут, пузо греет. А мы с Ниной вдвоем крутимся. Между прочим, это мой юбилей, уважение имей.
— Я и так помогаю, — Денис даже не поднял головы от телефона. — Морально поддерживаю. Это, между прочим, тоже труд.
— Труд у него, — фыркнула мать. — Встань, иди хоть стулья подвинь.
— Мам, ну блин...
— Блин будет потом. А сейчас иди двигай.
Денис тяжело вздохнул, отложил телефон и поплелся двигать стулья. Нина молча взяла салатницу, понесла в зал. Сегодня был юбилей свекрови — пятьдесят пять лет. Собрались все, кого Галина Ивановна считала нужным позвать: тетя Зина из Саратова, мамина сестра, старая, злая, вечно всем недовольная; дядя Коля с женой Любой — он брат покойного свекра, она толстая, громкая, любительница выпить и посплетничать; двоюродный брат Андрей с новой подругой (третья за год, предыдущих Нина уже и не вспомнит); соседка тетя Маша, которая дружит с Галиной Ивановной еще с института, худая, высохшая, похожая на птицу, вечно поддакивающая и заискивающая; и еще человек десять, которых Нина видела первый раз в жизни — какие-то дальние родственники, бывшие коллеги, подруги по даче.
Сережа, семилетний сын, сидел в углу на диване и листал книжку. Он был тихий, воспитанный, лишний раз не отсвечивал — знал, что бабушка не любит, когда дети шумят и мешают взрослым разговаривать. Книжку ему купила Нина — про динозавров. Сережа обожал динозавров, знал названия всех видов, мог отличить трицератопса от стегозавра с закрытыми глазами.
— Красивый какой мальчик, — сказала тетя Зина, кивая на Сережу. У нее был скрипучий голос, как у несмазанной телеги. — Весь в отца.
— Весь в мать, — поправила Галина Ивановна, выходя из кухни и вытирая руки о фартук. — Денис в детстве страшный был, как смертный грех. Лысый, кривой, все плакал. Я его в роддоме чуть не перепутала, думала, подменили. А этот — вылитая Нина.
Нина замерла на секунду. Потом поставила салатницу на стол и улыбнулась. Улыбка вышла натянутой, но кто ж заметит?
— Спасибо.
— Я не комплимент, я факт, — отрезала свекровь. — Ладно, все за стол!
Гости зашумели, задвигали стульями, зазвенели вилками, застучали тарелками. Нина села рядом с Сережей, положила ему салата, налила сока. Сын ковырнул вилкой, поморщился.
— Мам, а оливье обязательно?
— Обязательно. Бабушка старалась.
— Ага, старалась, — буркнул Сережа, но есть начал.
Денис плюхнулся с другой стороны, сразу налил себе водки. Галина Ивановна метнула на него острый взгляд, но промолчала — при гостях неудобно пилить.
— Ну, за именинницу! — провозгласил дядя Коля, поднимая рюмку. У него был бас, густой, прокуренный, от которого дрожали стекла. — За нашу Галину! Чтоб жила долго, не болела, внуков растила!
Выпили. Закусили. Заговорили все разом, перебивая друг друга. Тетя Зина рассказывала про соседа, который спился и сжег сарай, — голос ее скрипел, как старая дверь. Дядя Коля орал про новую машину, хотя машина была старая, убитая, просто он ее перекрасил. Андрей хвастался новой работой, на которую его взяли без опыта, потому что "там баба главная, а я умею с бабами". Его подруга краснела и молчала, уткнувшись в тарелку. Тетя Маша жаловалась на врачей в поликлинике, которые не могут вылечить ее давление, хотя она им уже сто раз говорила, какие таблетки ей помогают.
Нина слушала вполуха, кормила Сережу, который ел плохо — стеснялся чужих людей, отворачивался, когда на него смотрели. Он вообще застенчивый, в мать.
— А ты чего не пьешь? — спросила вдруг Галина Ивановна, глядя на невестку. — Нальешь мне, что ли?
— Я за рулем, Галина Ивановна.
— А, ну да. Денис-то у нас пить будет, ты поведешь. Правильно. Жена должна быть трезвой, когда муж отдыхает. Это я понимаю.
Нина кивнула. Налила свекрови вина. Красное, полусладкое, любимое.
— Ну, рассказывайте, — продолжила Галина Ивановна, обводя гостей взглядом хозяйки положения. — Как у вас дела? Андрей, ты с этой надолго?
Подруга Андрея — ее звали Катя, кажется — покраснела до корней волос. Андрей хмыкнул, развалился на стуле, положил руку на спинку Катиного стула.
— Посмотрим.
— Ты смотри, не заигрывайся. Тебе уже тридцать, жениться пора. Вон Денис в двадцать пять уже отцом был. Правда, Денис?
— Ага, — буркнул Денис, уткнувшись в тарелку. Он не любил, когда его сравнивали с двоюродным братом.
— А Нина у нас вообще умница, — продолжала свекровь, и Нина внутренне напряглась. Знала она эти "комплименты". — Сережу родила, хозяйство ведет. Правда, готовит так себе, но я ее учу потихоньку. Она у меня понятливая, схватывает на лету. Не то что некоторые, — она покосилась на Катю, — которые только ногти красить умеют.
Катя спрятала руки под стол. На ногтях у нее был свежий маникюр, красивый, с блестками.
Нина сжала вилку. Сделала глубокий вдох. Свекровь всегда так — вроде хвалит, а вроде унижает. Со стороны не поймешь, а Нина-то понимала. За семь лет научилась.
— А вы где работаете, Нина? — спросила тетя Маша, подливая себе компота. У нее был тонкий, птичий голосок.
— В школе. Учителем начальных классов.
— О, это тяжело. Дети сейчас — ужас. Не дети, а черти. Моей соседке внук дневник порвал, так она в школу ходила разбираться, а там учительница сказала, что сама виновата, потому что не так воспитывает. Представляете?
— Нормальные дети, — улыбнулась Нина. — Мне нравится.
— А Денис где? — спросила тетя Зина, прищурив маленькие злые глазки.
— Денис у нас сейчас в поиске, — вмешалась Галина Ивановна, не дав Нине ответить. — Решил профессию поменять. Раньше в офисе сидел, скучно ему стало. А теперь хочет свое дело открыть.
— Какое дело? — заинтересовался дядя Коля, наливая себе еще.
— Автомастерскую, — подал голос Денис. — Я ж в машинах разбираюсь. У меня руки золотые, все соседи знают.
— Денег надо, — вздохнула Галина Ивановна, и вздох этот был многозначительным. — Мы с отцом помогаем, конечно. Но сами понимаете, пенсия. А Нина учитель — сами знаете, какие там деньги. Копейки. На них не разгонишься.
— Ничего, прорвемся, — сказал Денис, но как-то неуверенно. — Главное, семья есть.
— Семья — это да, — кивнула тетя Зина. — Вот мы с мужем тоже не богато жили, зато душа в душу. Он меня никогда не обижал, царствие небесное.
— А ты, Нина, из какой семьи? — спросила вдруг тетя Маша, и в ее птичьих глазках загорелось любопытство. — Родители кто?
Нина подняла голову. Вопрос был неожиданным, хотя чего уж неожиданного — на таких посиделках всегда копаются в чужом белье.
— Мама умерла. А отца я не знала.
Тишина повисла на секунду. Потом зашумели, заохали.
— Ой, господи, — всплеснула руками тетя Маша. — Детдомовская, что ли?
— Нет. Просто без отца росла.
— Тяжело, наверное, — посочувствовала тетя Зина, но в голосе ее сквозило не сочувствие, а любопытство. — Без мужика-то в доме. Моя подруга одна растила, так сын в тюрьму сел. Не уследила.
— У меня не сел, — сухо ответила Нина.
— Ну, ты молодец, — примирительно сказала тетя Маша. — Сама выбилась в люди.
— Зато теперь у нее мужик есть, — засмеялся дядя Коля, кивая на Дениса. — Вон какой красавец! Не то что мы, старики.
Денис довольно улыбнулся, поправил волосы. Налил еще.
Глава вторая. Тосты
Прошло полчаса. Гости разогрелись, разговорились, тосты стали длиннее, а шутки грязнее. Дядя Коля травил анекдоты про тещу, тетя Зина хихикала, прикрывая рот ладошкой, Андрей обнимал Катю уже совсем по-хозяйски, а та сидела красная, как рак. Нина следила, чтобы Сережа не слышал лишнего, но он уже уткнулся в книжку и, кажется, отключился от реальности, ушел в мир динозавров, где все просто и понятно.
Галина Ивановна раскраснелась, выпила уже три бокала и явно вошла в роль хозяйки вечера, которая может говорить все, что думает. Глаза ее блестели, щеки горели румянцем, язык слегка заплетался.
— А помнишь, Денис, — обратилась она к сыну, повышая голос, чтобы все слышали, — как ты ее первый раз привел? Я еще думаю: господи, откуда такое чудо взялось?
— Мам, — предупреждающе сказал Денис. Он знал эту интонацию.
— А что «мам»? Я ж ничего плохого. Я же хорошее хочу сказать. Нина, ты не думай, я сразу тебя полюбила. Честное слово. Такая скромная, тихая, ручки на коленочках сложила, глазки опустила. Прямо картинка. Правда, одета была — боже упаси. Я потом тебе кофту свою дала, помнишь? Ты еще стеснялась, но взяла. А что брать, если своего нет?
Нина помнила эту кофту. Старую, вытертую, с катышками на локтях и вытянутым воротом. Галина Ивановна отдала ее, потому что собиралась выкидывать — кофта висела в шкафу лет десять, никто не носил. Сказала: «На, поносишь, мне все равно не надо, а тебе, глядишь, пригодится». Нине тогда было двадцать, она приехала из общаги, работала на двух работах — уборщицей в институте и продавцом в ларьке по выходным — и реально ходила в чем попало. Но эта кофта запомнилась навсегда. Как символ. Как клеймо.
— Я помню, — тихо сказала Нина.
— А как Сережу родила — я же с ума сходила от радости! — продолжала свекровь, входя в раж. — Первый внук! Первый, самый любимый! Я же в роддом каждый день таскала то суп, то котлеты. Сама готовила, сама носила, хотя у меня давление, ноги отекают. А она, помню, лежит, бледная вся, молока нет, кормить нечем. Я тогда сказала: ничего, доченька, бывает. Главное, что ребенок здоровый, а молоко — дело наживное.
— Мам, хватит, — Денис явно нервничал. Он дергал ногой под столом, Нина чувствовала.
— А чего хватит? Я же не ругаю, я хвалю. Нина, ты на меня не обижайся. Я же тебя как дочку люблю. Честное слово. Хоть ты и не знаешь иногда, как себя вести, и готовишь так себе, и с деньгами у вас вечно проблемы, но я не зверь, я понимаю, что трудно. Сама через это прошла.
Нина молчала. Внутри все кипело, бурлило, поднималось, но она держалась. Ради Сережи. Ради Дениса. Ради того, чтобы не устроить скандал на юбилее. Считала про себя до десяти, до двадцати, до ста.
— А я вот что хочу сказать, — вдруг повысила голос тетя Зина, которая выпила уже достаточно, чтобы потерять тормоза окончательно. — Ты, Нина, цени свекровь. Ты цени, поняла? Она тебя в семью приняла, хоть ты и не пойми кто. Без роду, без племени. А могла бы и нос воротить, и выгнать, и сыну запретить. Вон у меня соседка — сын привел девушку, так она ее со свету сжила. Травлю устроила, понимаешь? До инфаркта довела. А Галина — золото. Чистое золото.
— Золото, золото, — закивали гости, как китайские болванчики. Дядя Коля, тетя Маша, даже Андрей с Катей.
— Спасибо, — выдавила Нина.
— Да не за что, — отмахнулась Галина Ивановна. — Я для вас стараюсь. Для семьи. Денис у меня один, ты у него одна, Сережа один. Кто еще поможет, если не я? Кто пожалеет? Кто подставит плечо?
Она отпила еще вина, промокнула губы салфеткой и посмотрела на Нину долгим, изучающим взглядом. В глазах плескалось что-то нехорошее, пьяное, опасное.
— А знаете, что я вспомнила? — сказала она вдруг, понижая голос до заговорщического шепота, который был слышен всему столу. — Как они познакомились. Денис мне рассказывал. Ты, Нина, тогда работала в какой-то забегаловке, да? Ну, где кормят дешево, для простых, для рабочих.
— В столовой, — ровно ответила Нина. — При заводе. Я там подрабатывала.
— Да, в столовой. При заводе. И Денис туда зашел поесть. А у него тогда с деньгами туго было, он только уволился с одной работы, искал другую. И ты его, говорит, бесплатно накормила. Пожалела. Как бездомного котенка.
— Он сказал, что денег нет, — объяснила Нина. — Я дала ему комплексный обед. Меня могли уволить, но я рискнула.
— Рискнула она! — засмеялась Галина Ивановна, и смех у нее был недобрый. — А Денис потом пришел, расплатился и пригласил ее в кино. Вот так и закрутилось. Прямо как в сказке про Золушку.
— Красивая история, — сказала тетя Маша, поддакивая. — Романтичная.
— Ага, — кивнула Галина Ивановна. — Только в сказке Золушка-то была принцессой, просто плохо одета. А тут... — она замялась, махнула рукой. — Да ладно, чего уж там.
— А что «чего уж там»? — спросила Нина тихо.
Все замолчали. Повисла пауза — тяжелая, липкая, как патока.
— Да ничего, — отмахнулась свекровь. — Ешьте давайте, остынет все. Люба, ты курицу бери, бери, чего стесняешься?
Но тетя Зина, которая уже плохо соображала, но хорошо чуяла скандал, решила поддержать тему.
— А что, Галь, расскажи. Интересно же. Мы ж все свои.
— Да нечего рассказывать, — Галина Ивановна замялась, но в глазах уже заплясали бесенята, и остановиться она не могла. — Я просто хотела сказать, что жизнь — она разная бывает. Кого-то судьба с пеленок балует, а кто-то сам себя делает, из грязи, можно сказать, вылезает. Вот Нина — молодец. Из грязи в князи, можно сказать. Уважаю.
Нина положила вилку. Аккуратно, рядом с тарелкой.
— Простите?
— Да ладно тебе, — Галина Ивановна отмахнулась, но глаз не отвела. — Я без зла. Наоборот, с уважением. Ты себя сделала сама, ты молодец. Я всегда это говорю. Всем говорю: моя невестка — умница, из ничего выбилась в люди.
— Из какой грязи? — спросила Нина. Голос ее звучал ровно, но Денис, знавший жену семь лет, напрягся. Он даже руку на стол положил, будто готовился вскочить.
— Ну, не из грязи, — поправилась свекровь. — Из... ну, откуда ты пришла. Из общаги, с работ этих, без родителей. Это ж тяжело. Я понимаю. Я ж сама не из богатых.
— Мам, — Денис встал. — Давай я тебе налью. Ты что-то устала, наверное.
— Не устала я! — отрезала Галина Ивановна. — А чего ты вскочил?Нина, ты не обижайся. Я тебя уважаю. Серьезно.
— Я слышу, — сказала Нина.
— А вот знаешь, что я еще хочу сказать? — вдруг оживилась Галина Ивановна, видимо, решив, что раз уж пошла такая пьянка, надо высказаться до конца. Кто знает, когда еще случай будет. — Ты не думай, что я не вижу. Я все вижу. Как ты за Денисом смотришь, как Сережу воспитываешь. Ты молодец. Правда. Я тебе даже благодарна.
— За что?
— За внука. За сына. Что ты его счастливым делаешь. Денис у меня знаешь какой был? Маменькин сынок, избалованный, ничего делать не хотел. А с тобой мужиком стал. Ответственным. Серьезным. Это ты его сделала.
Нина молчала. Гости тоже притихли, чувствуя, что разговор идет по тонкому льду. Даже дядя Коля перестал жевать и слушал, открыв рот.
— Но я вот что думаю, — продолжила Галина Ивановна, и тон ее изменился, стал мягче, но от этого еще опаснее. — Иногда мне кажется, что ты его слишком под себя гнешь. Он у тебя и так, и эдак. А он мужик, ему свобода нужна, воздух. А ты его в ежовых рукавицах держишь.
— Мам, бред несешь, — резко сказал Денис. — Завязывай. Реально.
— А чего сразу бред? Я как мать переживаю. Я же добра хочу. Ты посмотри на себя: с друзьями перестал встречаться, на рыбалку не ездишь, в футбол не играешь, все дома сидишь. А раньше веселый был, компанейский, девки вокруг вились.
— Раньше мне двадцать лет было, — огрызнулся Денис. — Сейчас у меня семья. Жена, ребенок. Какая рыбалка?
— Вот я и говорю: семья — это хорошо. Но и себя не забывать надо. А то смотри, Нина тебя так привяжет, что и не дернешься. А она — баба умная, она знает, что делает.
— Галина Ивановна, — тихо сказала Нина. — Вы бы полежали. Голова заболит.
— Я не пьяная! — возмутилась свекровь. — Я абсолютно трезвая! Я просто правду говорю. А правду, она знаешь, как не все любят? Особенно те, кому есть что скрывать.
Нина подняла глаза.
— Что мне скрывать?
— А кто тебя знает? — пожала плечами Галина Ивановна. — Ты же у нас темная лошадка. Ни родителей, ни родственников, ни прошлого. Никто тебя не знает. Пришла — и все. Сразу в семью. Мы тебя приняли, обогрели, приютили, а ты — поди знай, что у тебя в голове. Какие тайны.
— Мам, заткнись, — Денис встал. Встал резко, стул отлетел назад и стукнулся о стену. — Реально, заткнись. Я серьезно.
— А ты не ори на мать! — вскинулась Галина Ивановна, и в голосе ее зазвенели истерические нотки. — Я тебя родила, вырастила, выучила, в люди вывела, а ты мне рот затыкаешь? Из-за кого? Из-за нее? Из-за этой...
— Из-за кого? — спросила Нина. Очень тихо. Очень спокойно.
Тишина повисла в комнате такая, что слышно было, как за окном пролетела машина, как где-то на кухне капает вода из крана, как тикают старые напольные часы в углу. Гости замерли с вилками в руках, с открытыми ртами. Тетя Зина икнула и прикрыла рот ладошкой. Катя смотрела на Нину круглыми глазами, как кролик на удава.
Галина Ивановна посмотрела на невестку. Долго. Пристально. С пьяным прищуром, в котором плескалось что-то злое, мстительное, давно копившееся.
— Из-за этой... — повторила она, смакуя слова. — Да ладно тебе. Ты не обижайся. Но если честно, я иногда думаю: откуда ты взялась такая? Ходишь тут, командуешь, мужа строишь, ребенка воспитываешь. А сама кто? Где твои корни? Где твоя семья?
— Я человек, — сказала Нина.
— Человек — это да. Но человек человеку рознь. Ты вот, например, вон какая чистенькая, правильная, все у тебя по полочкам. А откуда ты пришла — непонятно. Рассказала бы, что ли. А то все темнишь и темнишь.
— Я не темню.
— А чего молчишь? Про родителей молчишь, про детство молчишь. Денис мне рассказывал, что ты даже фотографий старых не показываешь. Ни школьных, ни детских. Все прячешь. Значит, есть что прятать. Значит, стыдно.
Нина молчала. Смотрела на свекровь. В голове проносились картинки, как в старом кино, которое прокручивают с бешеной скоростью.
Общага, где она жила с шестнадцати лет. Комната на шестерых, клопы по стенам, вечно пьяные соседки, которые приводили мужиков и орали по ночам. Она затыкала уши подушкой и учила уроки при свете настольной лампы, потому что верхний свет выключали, чтобы не мешать.
Работа в столовой, где ей однажды разбили нос пьяные посетители, когда она отказалась налить им бесплатно. Кровь текла по лицу, она стояла и плакала, а администратор сказала: «Сама виновата, нечего с ними связываться».
Похороны матери, которые она оплачивала три года. Мать умерла от рака, долго и мучительно. Нина брала смены одну за другой, ночи, выходные, чтобы купить обезболивающее, чтобы оплатить больницу, чтобы хоть как-то облегчить последние месяцы. Не помогло. Мать умерла в палате на шесть человек, потому что на отдельную не было денег. На похоронах было четыре человека: Нина, две соседки по общаге и тетя из собеса, которая пришла отмечать, что сироту надо ставить на учет.
Отца она никогда не видела. Только знала, что он бросил их, когда ей было два года. Ушел к другой, создал новую семью, и даже не вспоминал. Мать говорила: «Не ищи его, дочка. Он нам не нужен».
— Нина, — позвал Сережа. — Мам, ты чего?
Она взглянула на сына. Улыбнулась через силу.
— Ничего, сынок. Ешь.
— Я наелся.
— Иди тогда в комнату, почитай. Скоро спать.
Сережа послушно слез со стула, забрал книжку и ушел. Дверь за ним закрылась, но не плотно — осталась щелка. Он будет слушать, Нина знала. Он всегда слушал.
— Испугался ребенок, — заметила тетя Зина, качая головой. — Ты бы потише, Галь. Не при нем же.
— А я громко? Я нормально говорю. Я вообще забочусь. Хочу знать, кто в мою семью пришел. Это ж естественно. Любая мать захочет.
— Естественно, — кивнула Нина. — Вы хотите знать, кто я?
— Хочу.
— И все тут?
— И все.
Нина встала.
Медленно. Спокойно. Поправила блузку — белую, парадную, купленную специально на юбилей. Посмотрела на свекровь сверху вниз. В комнате стало так тихо, что слышно было, как скрипнула половица под ее ногой.
Глава третья. Ответ
— Хорошо, — сказала она. — Я расскажу.
Гости замерли. Денис дернулся, хотел что-то сказать, остановить, но Нина жестом остановила его. Коротким, резким.
— Сиди.
Он сел. Как подкошенный.
— Вы хотите знать, кто я? Я расскажу. Меня зовут Нина. Мне тридцать два года. Моя мать умерла, когда мне было девятнадцать. От рака. Рак желудка, последняя стадия. Она полгода умирала, а я работала на трех работах, чтобы купить ей лекарства. Лекарства не помогли. Ничего не помогает, когда у тебя четвертая стадия и метастазы по всему организму. Она умерла в больнице, в палате на шесть человек, потому что у нас не было денег на отдельную. Я держала ее за руку, когда она уходила. Она сказала: «Дочка, держись». И все.
Галина Ивановна открыла рот, но Нина продолжала. Она не могла остановиться. Семь лет молчания прорвали плотину.
— Отца у меня не было. Он ушел, когда мне было два года. Я его не помню. Ни лица, ни голоса, ничего. Мать говорила, что он пил и бил ее, а потом ушел к другой. Искать не пыталась — незачем. Он умер пять лет назад, я случайно узнала. Даже не поехала на похороны. Нечего мне там делать.
— Господи, — выдохнула тетя Маша и перекрестилась.
— Детство у меня было такое: школа, потом работа, потом школа, потом работа. С шестнадцати лет я жила в общаге, потому что мать не могла платить за квартиру — денег вечно не хватало. В общаге было весело: тараканы, клопы, пьяные соседки, драки по ночам, менты приезжали каждую неделю. Я училась. Я хотела стать учителем. Мать говорила: «Учись, дочка, это единственное, что у тебя не отнимут».
Она перевела дух. В горле пересохло, но пить не хотелось.
— В восемнадцать я поступила в пед. Училась днем, работала ночью. Сначала уборщицей в том же институте — мыла полы в общежитии, где сама жила. Потом в столовой, потом курьером, потом продавцом в ларьке по выходным. Ела раз в день, потому что денег не хватало. Одежду покупала в секонд-хендах. Иногда мне давали вещи добрые люди. Например, ваша кофта, Галина Ивановна. С катышками, с вытянутым воротом. Я носила ее два года, потому что другой не было. Спасибо вам.
Свекровь побледнела. Краска схлынула с лица, оставив серые пятна.
— С Денисом я познакомилась, когда работала в столовой при заводе. Он пришел голодный и без денег. Сказал, что кошелек потерял, но я видела, что он просто потратил последнее на сигареты. Я накормила его бесплатно. Не потому, что он мне понравился — он был обычный, никакой, — а потому что у самой бывала такая ситуация сто раз. Я знала, каково это — хотеть есть и не иметь денег. Он поел, поблагодарил и ушел. Я забыла. А он вернулся на следующий день. И заплатил. И пригласил в кино. Я отказалась, потому что мне надо было работать. Он пришел через неделю. И еще через неделю. И еще.
Она посмотрела на мужа. Денис сидел, вжав голову в плечи, и смотрел в пол. На затылке у него была лысина, которую он тщательно зачесывал, Нина видела ее только так — сверху.
— Я долго не соглашалась. Думала, что я ему не пара. Что он из хорошей семьи, с родителями, с квартирой, с машиной, а я — кто? Общага, секонд-хенд, работа за копейки. Но он был настойчивый. Упрямый. И я поверила. Поверила, что могу быть счастлива. Что прошлое не важно. Что главное — будущее.
— Ты и сейчас счастлива, — тихо сказал Денис. Голос у него дрожал.
— Я не договорила.
Она повернулась к свекрови.
— Вы сказали, что приняли меня в семью. Да. Приняли. Я вам благодарна. Правда. Но вы никогда за семь лет не упускали случая напомнить мне, откуда я пришла. То кофта, то работа, то общага, то «безродная», то «безотцовщина». Вы всегда ставили меня на место. Чтобы я не забывала, кто я. Чтобы знала, что вы надо мной — благодетельница. Что вы меня терпите. Что я должна вам по гроб жизни.
— Я не...
— Молчите. Семь лет я слушала. Семь лет я терпела ваши «добрые» слова, ваши советы, ваши замечания, ваши уколы. Я молчала, потому что думала: семья важнее. Потому что Денис просил. Потому что Сережа любит бабушку. Я глотала и улыбалась. А сегодня вы перешли черту.
Она сделала шаг вперед. Галина Ивановна отодвинулась вместе со стулом — стул противно скрипнул по паркету.
— Вы сказали: «Из грязи в князи». Вы думали, я не пойму? Я поняла. Вы считаете меня грязью. Вы считаете, что я недостойна вашего сына. Что я пришла неизвестно откуда и живу за ваш счет. Что я — никто. Но давайте посчитаем.
Нина вытащила из кармана телефон. Открыла калькулятор. Гости смотрели на нее, как на сумасшедшую.
— Ваша кофта с катышками. Сто рублей в секонд-хенде, если по-честному. Я носила ее два года. Ваши обеды, которыми вы меня кормили, когда я была беременна и когда Сережа родился. Спасибо, кстати. Они были вкусные. Но я тоже готовила. И убирала у вас в квартире. И стирала ваши вещи. И делала ремонт, когда вы просили — клеила обои, красила окна, мыла полы после строителей. Бесплатно. Потому что семья.
Она постучала по экрану.
— Ваша помощь деньгами, когда Денис остался без работы. Вы дали пятьдесят тысяч. Я помню. И я помню, что вы напоминали об этом каждый месяц, каждый гребаный месяц. А то, что я платила за Сережины кружки, за его одежду, за еду, за лекарства, когда он болел — это не считается? А то, что я тянула семью, когда Денис искал себя, когда он не работал по полгода, когда он пил с друзьями и не мог найти нормальную работу — это не в счет?
— Нина, не надо, — подал голос Денис. Лицо у него было серое.
— Надо. Пусть знают. Пусть все знают, кто кому должен.
Она убрала телефон.
— Знаете, что самое смешное? Я никогда не просила у вас денег. Никогда. Ни разу. Вы сами их давали. А потом тыкали меня носом. Каждый раз. «Мы вам помогли», «мы вас поддержали», «без нас бы вы не справились». А я справлялась. До вас. И после вас справлюсь. Если надо.
Галина Ивановна открыла рот, но Нина перебила. Она уже не могла остановиться. Слова лились рекой.
— Вы спросили, кто я. Я ответила. Я та, кто выжил. Та, кто сам себя сделал. Та, кто в семнадцать лет таскал тяжелые ведра с водой, потому что в общаге отключали горячую воду на месяц. Та, кто учил билеты по ночам при свете фонарика, потому что соседки буянили и не давали включить свет. Та, кто пришла к вам чистая, честная, с пустыми руками, но с головой на плечах. И я построила семью. Сама. С вашим сыном. Я родила ребенка и вырастила его хорошим человеком. Не благодаря вам. А вопреки.
— Как ты смеешь! — взвизгнула Галина Ивановна. Голос у нее сорвался на фальцет.
— А вы как смеете? При всех, при моем ребенке называть меня грязью? Вы думаете, Сережа не слышит? Он слышит. Он все слышит через эту дверь. И запоминает. И когда вырастет, будет знать, как его бабушка относилась к его матери. И будет делать выводы.
Сережина дверь скрипнула — приоткрылась чуть шире. Мальчик выглянул, испуганно глядя на мать большими серыми глазами.
— Мам?
— Все хорошо, сынок. Закрой дверь.
Он закрыл. Но Нина знала — слушает.
— Вы хотели знать, кто я, — повторила Нина. — Я скажу. Я та, кто подобрал вашего сына, когда он был никем. Безработным, потерянным, без цели в жизни, с руками, которые умеют только пиво открывать. Он пришел ко мне, и я его отмыла. Отмыла от вашей опеки, от вашего контроля, от вашего вечного «Денис, то не так, это не эдак». Я сделала из него мужика. Я. Не вы.
Денис побледнел так, что казался прозрачным.
— Нина...
— Молчи. Ты тоже молчал семь лет. Ни разу не заступился. Ни разу не сказал матери: «Хватит, мама, она моя жена». Сидел и кивал. Позволял ей унижать меня при каждом удобном случае, при каждом семейном застолье, при каждом разговоре. И сегодня сидел бы, если бы я не встала.
Галина Ивановна вскочила. Стул с грохотом упал.
— Да как ты смеешь! Я тебя... я тебя из грязи вытащила, пригрела, а ты...
— Из какой грязи? — Нина шагнула к ней. — Из какой грязи, Галина Ивановна? Из той, где я работала за копейки, чтобы выжить? Из той, где я ночами не спала, чтобы выучиться? Из той, где я хоронила мать в долг? Это грязь? Это жизнь. Моя жизнь. И я ей не стыжусь. В отличие от некоторых, которым есть чего стыдиться.
— Мне стыдиться? — взвизгнула свекровь. — Да я...
— А вы. Семь лет вы пытались меня сломать. Семь лет вы меня унижали. Потому что боялись. Боялись, что я отберу у вас сына. Что я буду для него важнее. И вы были правы. Я важнее. Потому что я его жена. Я мать его ребенка. А вы — просто мать, которая не хочет отпускать.
Тишина в комнате стала вакуумной. Казалось, даже воздух перестал двигаться.
— Я ухожу, — сказала Нина. — Прямо сейчас.
Она повернулась к двери.
— Нина, стой! — Денис рванул за ней, схватил за руку. — Подожди, ну давай поговорим...
Она остановилась. Посмотрела на мужа. Долго. Грустно. В глаза.
— Ты со мной?
Он замер.
— Я... Нина, ну давай дома поговорим, не при всех... Давай успокоимся, все обдумаем...
— Я спросила: ты со мной? Сейчас. Здесь.
Он молчал. Смотрел на мать, которая стояла бледная, с трясущимися губами. Смотрел на гостей, которые пялились на них, как в театре. Смотрел на Нину.
И молчал.
— Я поняла, — кивнула Нина. Голос у нее был ровный, спокойный, только руки дрожали, но этого никто не видел. — Сережа, одевайся.
Сын выскочил из комнаты мгновенно — уже в куртке, с рюкзаком за спиной. Видимо, собирался, пока слушал. Глаза у него были красные.
— Мам, мы уходим?
— Уходим.
— А папа?
— Папа остается.
Денис дернулся.
— Нина, ну подожди... ну нельзя же вот так, сразу... ну давай хоть вещи соберем...
— Вещи потом. Я не могу здесь больше ни минуты.
Она открыла входную дверь. В подъезде было темно и пахло чужими обедами. Повернулась к свекрови.
— Галина Ивановна, вы сказали, что я с помойки. Знаете, есть такая поговорка: собака лает — караван идет. Я свой караван уведу. А вы оставайтесь со своей правдой. И с сыном, который не может за жену заступиться. И с гостями, которые будут обсуждать вас за спиной. Счастливо оставаться.
— Да как ты!.. — взвизгнула свекровь. — Да я тебя!.. Да ты никто! Ты без нас пропадешь! Куда ты пойдешь? Кому ты нужна?
— Посмотрим, — сказала Нина. — Я пропадала и не в таких переделках. А вы попробуйте прожить без нас. Без внука, без невестки, без того, кого можно унижать. Интересно, долго продержитесь?
Дверь захлопнулась. Гулко, как выстрел.
Глава четвертая. После
На лестнице было тихо. Только где-то внизу хлопнула дверь, залаяла собака, за стеной работал телевизор. Сережа молчал, только крепко сжимал мамину руку. Рука у него была маленькая, теплая, дрожащая.
— Мам, а мы куда?
— К тете Лене. Помнишь, я тебе говорила? Моя подруга. Мы с ней вместе в институте учились.
— А она пустит?
— Пустит. Я ей уже написала.
— А далеко?
— На другой конец города. На метро доедем.
Они спустились на первый этаж. Вышли во двор. Вечерело, фонари еще не горели, но небо уже темнело, затягивалось синевой.
— Мам, — тихо спросил Сережа, когда они вышли со двора. — А бабушка правда плохая?
Нина остановилась. Присела перед сыном на корточки, заглянула в глаза. Глаза у Сережи были ее — серые, с зелеными крапинками.
— Бабушка не плохая, сынок. Она просто устала и много выпила. И сказала глупость. Ты не бери в голову.
— А почему она так сказала? Про помойку?
— Потому что люди иногда говорят гадости, когда злятся или когда им страшно.
— А чего ей страшно?
Нина вздохнула. Погладила сына по голове, убрала челку со лба.
— Страшно, что ее никто не любит. Что она никому не нужна. Что мы уйдем и не вернемся. Вот она и защищается. Глупо, по-своему, но защищается.
— А мы вернемся?
Нина помолчала. Посмотрела на темнеющее небо, на редкие звезды, которые уже начинали проступать.
— Не знаю, Сереж. Давай пока просто дойдем до метро. Хорошо?
— Хорошо.
Они пошли. Сережа шагал рядом, иногда подпрыгивая, чтобы наступить на трещины в асфальте — у него была такая игра.
— Мам, а папа придет?
— Не знаю, сынок.
— А если не придет?
— Значит, не судьба.
— А мы без него сможем?
Нина остановилась. Посмотрела на сына. Улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему.
— Сможем, Сережа. Мы все сможем. Ты же знаешь, я сильная.
— Знаю, — серьезно кивнул сын. — Ты как тираннозавр. Ничего не боишься!
Она рассмеялась. Коротко, хрипло, но рассмеялась.
— Точно. Я тираннозавр. А ты?
— А я трицератопс. Тоже сильный.
— Договорились.
Они вошли в метро. Спустились на эскалаторе вниз, в тепло, в шум, в толпу. Сережа держался за мамину руку и смотрел по сторонам круглыми глазами. Он любил метро — поезда, огни, объявления.
В вагоне было людно, но им удалось сесть. Сережа уткнулся в книжку про динозавров, которую так и не выпускал из рук. Нина смотрела в черное окно, за которым мелькали туннели, и думала.
О том, что будет завтра. Что скажет на работе. Где брать деньги. Как быть с Денисом. Что отвечать Сереже, если он спросит еще.
Ничего не придумала.
Просто сидела и смотрела.
Глава пятая. Там, где остались
А в квартире Галины Ивановны все еще длилась тишина.
Свекровь стояла посреди комнаты, среди недоеденного салата, пустых бутылок, растерянных гостей. Стояла и смотрела на дверь. Белая, как мел.
— Галь, ты сядь, — сказала тетя Зина. — Чего стоишь?
Галина Ивановна не ответила.
Денис сидел за столом, уронив голову на руки. Плечи его вздрагивали. Катя смотрела на него с жалостью, Андрей — с презрением.
— Ну и дела, — протянул дядя Коля. — Вот это поворот. А баба-то с характером.
— Заткнись, — сказала тетя Зина неожиданно зло. — Без тебя тошно.
— А че я? Я ничего.
Тишина длилась долго. Минуту, две, пять.
А потом Галина Ивановна заплакала.
Сначала тихо, потом громче, потом в голос — так, как не плакала много лет, наверное, с самой смерти мужа. Слезы текли по щекам, размазывая тушь. Она закрыла лицо руками и завыла — тонко, жалобно...
— Я... я не хотела... я ж не со зла... я ж как лучше...
Тетя Зина подошла к ней, обняла за плечи.
— Галь, успокойся. Все образуется. Помирятся.
— Не образуется! — завыла свекровь. — Она ушла! Внука забрала! Сереженьку! И все из-за меня, из-за дуры старой, из-за языка моего поганого!
— Сама виновата, — буркнула тетя Маша, но тихо, чтобы не услышали. Подруга, называется.
Денис поднял голову. Посмотрел на мать. В глазах у него была пустота. Такая пустота, которая бывает только у людей, которые вдруг поняли, что потеряли все.
— Да, мам. Из-за тебя.
— Денис!
— Я семь лет молчал. Семь лет позволял тебе ее унижать. Думал, ты перестанешь. Думал, привыкнешь, примешь, полюбишь. А ты не перестала. И я тоже хорош. Сидел и молчал. Как последний тряпка. Как тряпка, мам. Стыдно.
Он встал. Надел куртку.
— Ты куда? — испугалась Галина Ивановна, хватая его за рукав.
— Искать их.
— Денис, поздно уже! Куда ты пойдешь?
— На край света пойду, если надо. Я должен был сделать это семь лет назад. Когда ты первый раз ей кофту свою поганую сунула. Или когда при ребенке сказала, что она готовить не умеет. Или когда... да много когда. Я молчал. А теперь буду говорить. С ней. Если она захочет слушать.
— Денис, не уходи, — заплакала мать. — Я же одна... я же умру...
— Не умрешь. У тебя вон гости. А у меня — жена и сын. Они важнее.
Он вышел.
Дверь захлопнулась — второй раз за вечер.
Галина Ивановна осталась стоять посреди комнаты, среди недоеденного салата, пустых бутылок и растерянных гостей. Смотрела на дверь. Плакала.
— Я... я не хотела, — прошептала она. — Я ж люблю их... Сереженьку... Дениса... и ее... Нину... я ж люблю...
Тетя Зина вздохнула.
— Любить — это не значит унижать, Галь. Запомни. Поздно теперь.
Галина Ивановна села на стул. Схватилась за голову.
Слезы текли и текли.
— А может, еще не поздно? — спросила она тихо.
Никто не ответил.
Глава шестая. Тетя Лена
Тетя Лена открыла дверь сразу, будто ждала. Высокая, полная, в цветастом халате, с бигуди на голове. За ней пахло пирогами и уютом.
— Заходите быстрее, — заторопила она. — Замерзли небось? Сережка-то вон посинел весь.
Они зашли. В прихожей было тепло и пахло валерьянкой — у тети Лены было больное сердце.
— Раздевайтесь, проходите на кухню. Я чайник поставила. С пирожками. С капустой, как ты любишь, Нина.
Нина разделась, помогла Сереже. Сын оглядывался по сторонам — у тети Лены была большая кошка, рыжая, пушистая, которая важно сидела на диване и смотрела на гостей зелеными глазами.
— Киса! — обрадовался Сережа.
— Мурка, — поправила тетя Лена. — Глашка ее зовут. Иди погладь, она добрая.
Сережа ушел в комнату к кошке. Нина прошла на кухню, села на табуретку. Руки тряслись, и она спрятала их под стол.
— Ну, рассказывай, — тетя Лена налила чай, поставила тарелку с пирожками. — Что стряслось-то?
— Свекровь, — коротко сказала Нина. — Достала.
— Опять?
— Хуже. При всех, при Сереже сказала, что я с помойки. Что я грязь. Что я неизвестно кто.
Тетя Лена присвистнула.
— Ну и сука.
— Лена!
— А что Лена? Я давно тебе говорила: нельзя это терпеть. Нельзя молчать. Они на шею сядут и ножки свесят. Ты у нас добрая, вот и терпишь.
— Я больше не терплю. Я ушла.
— Правильно. А Денис?
— Остался.
Тетя Лена покачала головой.
— Дурак. Прости, конечно, но дурак. Столько лет с тобой, а мамочку боится ослушаться.
— Он сказал, что придет.
— Придет — поговорите. Не придет — ну и черт с ним. Ты у нас девка видная, работящая, с ребенком, но это не проблема. Мужиков вокруг полно.
— Лена, я не за мужиками.
— А я и не про то. Я про то, что не пропадешь. Мы с тобой, помнишь, в институте? Тоже не сахар было. А выжили.
— Выжили, — кивнула Нина.
— Вот. А свекровь твоя пусть теперь локти кусает. Потеряла невестку и внука. Надолго ли?
— Не знаю.
— А я знаю. Насовсем, если Денис мозги не включит.
Они пили чай. Сережа возился с кошкой в комнате, слышался его смех — первый за сегодня.
— Мам, а можно она ко мне придет?
— Придет, если захочешь.
— Хороший у тебя парень, — сказала тетя Лена. — Не сломается.
— Я стараюсь.
— Знаю. Ты вообще молодец. Из таких условий вылезла, образование получила, семью создала. А они... — она махнула рукой. — Не бери в голову. Перебесятся.
Нина молчала. Смотрела в чашку.
— Лен, я не знаю, что делать дальше. Работа, деньги, Сережа, школа... Все на мне.
— А ты не думай сразу про все. Завтра утро настанет — будешь думать. А сегодня — чай, пирожки и спать. Я Сережу на диване уложу, тебе раскладушку поставлю. Поживете пока. А там видно будет.
— Спасибо, Лен.
— Да не за что. Подруги для того и нужны.
Глава седьмая. Денис
Он пришел через два часа.
Нина как раз укладывала Сережу, когда в дверь позвонили. Тетя Лена пошла открывать, загремела цепочкой.
— Тебе кого?
— Нину. Я Денис, муж.
— А, муж. Заходи.
Денис зашел. Мятый, красный, глаза опухшие. Видно, что плакал или на улице замерз — не поймешь.
— Нина тут?
— Тут. На кухне. Иди.
Нина сидела на кухне, допивала чай. Увидела Дениса — и сердце дернулось, но она не показала вида.
— Зачем пришел?
— Поговорить.
— Говори.
Он сел напротив. Долго молчал, крутил в руках пустую чашку.
— Я дурак, — сказал наконец. — Прости меня.
— Ты уже говорил.
— Я серьезно. Я понял все. Там, после того как ты ушла, я смотрел на мать, на гостей, и понял: я тряпка. Я семь лет позволял тебя унижать. И молчал. Прости.
— Дальше.
— Я ушел оттуда. Сказал матери, что она сама виновата. Что я люблю тебя и Сережу. И что если она не примет тебя как дочь, я с ней общаться не буду.
Нина подняла бровь.
— И что она?
— Плакала. Ругалась. Говорила, что я предатель. А потом сказала, что подумает.
— Подумает?
— Нин, дай ей время. Она старая, привыкла командовать, привыкла, что я слушаюсь. Но она любит Сережу. И тебя, наверное, тоже, просто не умеет показывать. Мать у меня такая — любовь через унижение. Сама не знает, как по-другому.
Нина молчала долго. Смотрела на мужа. На его осунувшееся лицо, на мешки под глазами, на трясущиеся руки. На то, как он мнет край скатерти.
— А ты?
— А я — с тобой. Если ты захочешь. Если простишь. Если дашь шанс.
— А если нет?
Он побледнел.
— Тогда... тогда я буду ждать. Сколько надо. И доказывать. Я без вас не могу. Реально не могу.
— А раньше мог?
— Раньше я был дурак. Думал, что само рассосется. Что мать перебесится. Что ты привыкнешь. А теперь понял: так нельзя. Я должен был заступиться. Сразу. Еще тогда, с кофтой.
Нина вздохнула. Отпила чай.
— Денис, я устала. Очень устала. Семь лет я как на войне. То работа, то дом, то твоя мать, то деньги. Я вымоталась.
— Я знаю. Я помогу. Я работу найду, нормальную. Буду дома сидеть с Сережей, готовить, убирать. Что скажешь.
— А мать?
— Мать — отдельно. Я ей сказал: или ты уважаешь мою жену, или мы не общаемся. Она выбирает.
— И что выберет?
— Не знаю. Но это ее выбор. Не твой.
Нина молчала. Смотрела в чашку. В голове крутилось: простить? не простить? дать шанс? послать?
— Сережа спит, — сказала она наконец. — Завтра поговорим. Иди пока.
— Куда?
— Не знаю. Домой иди. К маме. Ко мне не надо. Я хочу одна.
— Нина...
— Денис, я сказала: завтра. Устала я. Иди.
Он встал. Постоял, посмотрел на нее. Хотел что-то сказать, но раздумал.
— Хорошо. Я завтра приду. Можно?
— Приходи.
Он ушел.
Тетя Лена выглянула из комнаты.
— Ушел?
— Ушел.
— И что думаешь?
— Не знаю, Лен. Правда не знаю.
— А ты не думай. Спи иди. Утро вечера мудренее.
Глава восьмая. Утро
Утром позвонила Галина Ивановна.
Нина смотрела на экран телефона и не брала трубку. Телефон звонил и звонил. Потом сбросил. Потом зазвонил снова.
— Возьми, — сказала тетя Лена, ставя на стол блины. — Чего бояться? Ты права, она виновата. Пусть объясняется.
Нина взяла.
— Слушаю.
— Нина, дочка, — голос свекрови был хриплым, заплаканным. — Прости меня, дуру старую. Я не хотела. Я язык свой поганый не сдержала. Прости, ради бога.
— Галина Ивановна...
— Нет, ты послушай. Я всю ночь не спала. Думала. И поняла: я дура. Старая дура. Я тебя семь лет пилила, а ты терпела. Ты хорошая, Нина. Ты лучше всех. Ты мать Сережи, ты жена Дениса. Ты наша. Прости меня.
Нина молчала.
— Ты прости, — продолжала свекровь. — Я приеду, если надо. В ноги поклонюсь. Только не забирай внука. Я без него не могу. И без вас не могу.
— Галина Ивановна, — сказала Нина тихо. — Я подумаю. Хорошо?
— Хорошо, хорошо. Ты думай. Я подожду. Я сколько надо подожду. Я исправлюсь, честное слово.
— До свидания.
— До свидания, дочка.
Нина положила трубку. Посмотрела на тетю Лену.
— Извиняется.
— Ага. Испугалась.
— Может, и правда поняла?
— Может, и поняла. А может, просто боится внука потерять. Поживем — увидим.
Сережа выбежал из комнаты, сонный, взлохмаченный.
— Мам, а папа придет?
— Обещал.
— А бабушка?
— Бабушка звонила. Извинялась.
— А мы к ней поедем?
— Не знаю, сынок. Позавтракай сначала.
Он сел за стол, набросился на блины. Тетя Лена подкладывала ему, подливала чай.
— Хороший у тебя парень, — сказала она. — Добрый.
— В меня.
— Знаю. Ты вообще молодец. Выкарабкаешься.
— Выкарабкаюсь, — кивнула Нина. — Куда ж я денусь.
За окном светило солнце. Начинался новый день.
Эпилог
Через неделю Денис перевез их обратно. Галина Ивановна приехала сама — с тортом, с цветами, с игрушкой для Сережи. Стояла на пороге, мялась, не знала, куда руки деть.
— Нина, дочка... Прости.
Нина смотрела на нее долго. Потом посторонилась.
— Заходите, Галина Ивановна. Чай будете?
— Буду. Спасибо.
Они пили чай на кухне. Разговаривали о погоде, о Сережиных оценках, о ремонте, который давно пора сделать. О том вечере не говорили. Ни слова.
Но когда свекровь уходила, она обняла Нину. Крепко, по-настоящему.
— Спасибо, дочка.
— За что?
— Что не выгнала. Что дала шанс.
— Вы Сережина бабушка. Он вас любит.
— А ты?
— А я посмотрю.
Галина Ивановна кивнула. Ушла.
Денис подошел сзади, обнял за плечи.
— Спасибо, — сказал тихо.
— За что?
— Что осталась.
— Посмотрим, — повторила Нина. — Жизнь покажет.
Сережа вбежал в комнату, размахивая новой игрушкой — динозавром, которого привезла бабушка.
— Мам, смотри! Тираннозавр! Как ты!
Нина рассмеялась.
— Я тираннозавр?
— Ага. Сильный и добрый. Только зря не кусаешься.
— Ладно, — сказала она. — Будем считать, что комплимент.
За окном светило солнце. Впереди была жизнь. Сложная, непонятная, но своя.
И это было главное.